Отрывки. Вольфганг Гигерих, Логика невроза

У невроза нет абсолютно ничего общего с богами, богинями и архетипами. Боги относятся к сфере космического, и представляют из себя комплексные структуры глубинного смысла. «Абсолют» в неврозе, напротив, фундаментально освобождён от смысла, бессмысленен, и представляет из себя лишь фактическую силу. В нём нет ничего от комплексного целого, за которым скрывается обширная паутина взаимосвязанных значений и концепций. Он, скорее, похож на некую единичность, которая, в конечном итоге, остаётся абстрактным принципом. Это не образ, и его нельзя помыслить персонифицированно. Невроз находится по ту сторону имагинального, он — за пределами семантических содержаний. Будучи современным явлением, он ограничен абстрактным и позитивистским характером, то есть только логическим, сугубо функциональным. Теории архетипов, в этом случае, следует избегать. (Если же в психотическом бреду пациентка считает себя Девой Марией, тогда, конечно же, архетипическая интерпретация будет уместна. Но это определённо не невротическая история.)

Невроз и Нуминозное

В неврозе Абсолют (бывший Небесами или Раем, миром вечных идей, идеалов и принципов) окончательно обрёл независимость и объективность, освободился от зависимости в признании и поддержке сознания, понимающего и чувствующего разума, но также и от зависимости в появлении определённых нуминозных и сакральных содержаний в явлениях. Абсолют оказался интериоризирован в себя. Он перестал быть атрибутом чего-либо: Бога, истины, сообщения. Он проник в неразумность, и потому стал способен самостоятельно проявляться в виде бессмысленного, и даже абсурдного, обычного явления, но тем не менее и в виде триумфального непосредственного присутствия или наличной реальности Абсолюта. Небеса, Рай, Платонические Формы, вечные принципы метафизики, Абсолют как Бог Христианства и метафизики остались «где-то там». Они были объектами и содержаниями сознания, а также и объектами его поклонения. Они были, как мы говорим в психологии, «спроецированы» вовне. В неврозе «Абсолют» оказывается эмпирическим фактом, присутствующим прямо тут в нашем реальном мире, но ценой такого позитивного присутствия является абсолютно невротическая личность. «Абсолют» в неврозе проявляется как частность в её абсолютной неповторимости, освобожденная от того всеобщего окраса, которым отмечены все сознательные мысли и лингвистические утверждения.

Также невроз предполагает ещё одно сопоставление — сопоставление «Абсолюта» с популярными ныне представлениями и идеями о «нуминозном». Нуминозное представляется мне упраздненной версией невротического «Абсолюта». Подобно тому, как вместе с понятием «бессознательного» нечто невротическое (решительная неразумность Абсолюта) возвысилось до уровня психологической теории, так и идея «нуминозного» превращает невротическую прибавочную значимость из жалкой сферы личного расстройства в универсальный уровень теории, и потому оказывает ей высшее почтение, почтение высшего достоинства. Но, тем не менее, в действительности «нуминозное» оказывается дешевой недостойной версией невротической «абсолютной значимости» — простой болтовнёй и пустым притворством. «Абсолют» невротика, реально располагающийся в его симптоме, обладает наивысшим реальным достоинством, потому что он платит дорогую цену за достижение посредством невроза этой абсолютной значимости, платит психическим наличным: его страдания от симптомов и жестких ограничений навязываются ему. Бюджет невротика сбалансирован: побочное благо его обладания «Абсолютом» прекрасно компенсируется его личным страданием. Современный культ нуминозного в психологии, а также «личного мифа», «богов и богинь в каждом мужчине и женщине», напротив, функционирует как перекрёстная переплата, как покупка кредита.

Вольфганг Гигерих, Невроз: Логика Метафизического Расстройства

Придерживаться Образа

Юнг и Лопес-Педраза были правы, утверждая о том, что в интерпретации сновидения вам нужно быть как можно ближе к образу, что нужно «придерживаться образа». Это действительно так. Но психология заключается в том, чтобы принимать образ сновидения по всей его полноте, а не только одну его половину — буквальный образ сновидения. Для того, чтобы действительно прилипнуть к образу, недостаточно сосредоточиться, как это происходит в случае психологии воображение, только лишь на его содержательной части, на семантическом уровне образа, так как в таком случае мы обманываемся его буквальным видом, так как мы считаем, что представленное в сновидении — это phainomena, или даже эпифании, откровения архетипических истин. В тех случаях, когда мы наивно воспринимаем сновидение, мы парадоксально не прилипаем к образу сновидения, именно потому что мы буквально прилипаем к образу. Для того, чтобы отдать должное образу сновидению , нам следует быть открытыми его логике или синтаксису, логической структуре сновидения, абстрактным формальным отношениям его отдельных элементов.

Вольфганг Гигерих, Smuggling Inherent in the Logic of the «Psychology of the Unconscious»

89 лет со дня рождения Джеймса Хиллмана

hillman-tribute

В последнее время внимание на этот ресурсе уделяется, в основном, лаканианским штудиям, но сегодня хотим вам напомнить о товарище Хиллмане, напомнить небольшой цитатой из одного его выступления на Эраносе в 1968 году («Язык психологии и речь души»), частично объясняющего одну из сторон архетипического проекта:

Я  говорю о возвращении в Грецию не ради переложения психопатологии на схемы классической мифологии для нахождения божественного источника любого расстройства, что значило бы буквальное вещественное понимание расстройств, и такое понимание богов, в котором они были бы эмблемами, причинными механизмами. Мы не ищем новой, основанной на мифологии, патографии (например, Трикстер, Пана, Сатурна), так как каждый мифический образ несёт в себе собственным патологическим мотивом. Нам не стоит повторять старый путь изобретения очередного набора описаний. Нашей задачей является скорее переосмысление, и даже перепридумывание психопатологии посредством мифологического наблюдения за поведением и выслушивания речей как если бы они являлись сказками. Это значит слушать любые ответы на наши предложения “расскажите мне об этом” как истории, слушать “материал случая” как сказку. Или, возможно, это означает вернуться к случаю как к “Грехопадению”, к тому что это слово значило первоначально: падение вещей, cadere, с Небес, вероятно, случай и возможность недиагностированной жизни.

И так, мы возвращаемся к греческой мифологии не ради поисков основ для новой психопатологии, но потому что каждый обязательно возвращается к классическим истокам нашей культуры, когда находится в поисках воображаемых источников нового начала. Мы направляемся в Грецию ради археологии воображения.

Классическая мифология, какой мы её знаем, предлагает нам важное понимание страданий души. Она является коллекцией сильно взаимосвязанных семей историй, очень детально прописанных, но лишенных схематической системы. Психопатология также является семьёй взаимосвязанных детально описанных проблем, но которые также не могут быть систематизированны. Боги, подобно страданиям, сливаются друг с другом. Классическая мифология позволяет нам оставить эту привязанность к ящичкам для каждой проблемы, именованию каждой проблемы, именованию с последующим прогнозом. Мифология демонстрирует нам, что каждая проблема может принадлежать сейчас одному Богу, а потом другому, что её можно представить вначале так, а потом иначе. Подобно тому, как психологический диагноз может быть вначале одним, а потом другим, так и мифология позволяет вещам течь, быть в процессе. Миф — это описание процесса, он сам по себе является процессом. Он раскрывается, движется, и в своих различных узлах ведет к различным возможностям, в другие мифологемы. Его структура драматична, мифы саморазрешаются. В них патология и исцеления едины. Проблема, путь её разрешения, те формы, в которых миф проживается и проигрывает себя в страдании, passiones animae (претерпевание души), которые и приводят к нашей болезни, прогноз как ожидания её лизиса — всё это представлено в сказке. Сказки сами по себе обладают психопатологической стороной, потому что любые мифические стремления следуют некоторым абсурдным и странным мотивам. Например, миф столь же ясен как садизм, как компульсии, как ипохондрические жалобы или болтовня — в то же время он обитает в мире воображения, он далёк от реальности, его ясность — это ясность воображения. Мифические и психопатологические истории подобны друг другу. Мифические события намного более ясны, чем любая возможная концептуальная абстракция о них.

Невротик и Другой

Невротик стремится к тому, чтобы его желание направлялось Другим, он кричит: «Скажи мне, чего я хочу!». Его желание становится легальным (санкционированным, утвержденным), если ему удаётся сделать так, чтобы Другой требовал этого. Одобрение Другого или же его печать позволения устраняет все его сомнения о том, чего ему следует желать (в таком случае желание соответствует закону). Так как желание невротика не является, в действительности, решенным желанием, поэтому он пытается добиться того, чтобы Другой требовал от него поступать так, как он хочет поступать, и потому вся ответственность за успех или неудачу в этом начинании отдаётся Другому (Вспомните, как дети жалуются, когда их выговаривают: «Это всё он(а)!»).

— Брюс Финк, Против Понимания

Карл Юнг об отображении травмы в сновидениях

Травматический комплекс вызывает диссоциацию психического. Сам комплекс оказывается вне волевого контроля и по этой причине обладает качеством психической автономии. Собственно, такая автономия заключается во власти комплекса проявлять себя независимо от воли индивида и даже противоположно его сознательным тенденциям: утверждать себя тираническим образом над сознательным разумом. Взрыв аффекта — это полное вторжение парциальной личности, которая обрушивается на индивида подобно врагу или дикому животному. Мне довольно часто приходилось наблюдать, как типичный травматический аффект иллюстрировался в сновидениях в виде дикого и опасного животного — впечатляющее изображение автономной природы, отщепленной от сознания.

(c) Карл Густав Юнг, 1928