Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. III

Aurora Consurgens

Молоко. Начало.

Обезьяна. Середина.

Новый рассвет. Конец.

Для нашего прощального сообщения обратимся к павиану Тоту. Каждое сообщение есть ангел предшествующий приносимым им словам; он — понимание которое предшествует ограничевающему его языку подобному тому, как и природный свет предшествует нашему свету. Бог Тот, писец и учитель, который ведет души к высшим уровням понимания, вероятно и является той фигурой, которая стоит за обезьяной с картин Пикассо и «гиббоном в центре». Слово рождается из его молчания. Язык природы невыразим — он оперирует лишь знаками. Этот немой примат с его постоянно видимым фаллическим признаком является реформатором, перестройщиком и преобразователем. В нем всё есть одним: белиберда и наставления, сексуальность и логос, старая мудрость и Гермес. Тот творит историю своими записями. Читать далее Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. III

Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. II

Семья акробата с обезьяной

Молоко. Начало.

Обезьяна. Середина.

Новый рассвет. Конец.

В 30ых годах 20 века Юнг заметил, что Пабло Пикассо изображал на своих картинах древние хтонические силы психики. Эта теневая сила, словно шут или арлекин с Дионисийскими полутонами, вела по пути внутрь и вниз, в katabasis eis antron (греч. нисхождении в пещеру). Но и спустя годы после замечаний Юнга, обезьяна снова и снова возвращалась в работах Пикассо вместе с тем как он, senex-et-puer, все старел и старел.
Критики жаловались, что с возрастом работы Пикассо становились все более пустыми и несвязанными с историческим контекстом, а также о том, что в старости он не создал ничего исключительного и нового подобно Рембрандту и Тициану. И о том, что его изображения обезьяны саморазоблачающи, а ее гримасы — это безвкусие и уродство самого «грязного старика». Но Юнг предвидел важность обезьяны в работах Пикассо, когда писал: «Путешествие по психической истории человечества содержит своей целью восстановление целостного человека, пробуждая память крови.» Читать далее Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. II

Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. I

Caritas Romana

Молоко. Начало

Обезьяна. Середина.

Новый рассвет. Конец.

Существует история о Перо и Цимоне (или Тимоне), рассказанная Валериусом Максимусом в его Caritas Romana [c лат. «Милосердие по-римски»], которую изображали на своих полотнах многие из художников эпохи Возрождения: Караваджо, Рубес, Ример, Мурильо и др. Умирающий бородатый старик лежит в камере, а его руки и ноги скованы цепью. Молодая матрона, его дочь, кормит его своим молоком. Хотя подобная непристойная сцена и содержит определенный моральный аспект, отображая дочернее отцелюбие и христианскую доброту (кормленее голодных и навещание заключенных), но также она отображает и психологическую глубину мифического.
Другое изображение, являющееся частью «Восходящей Авроры» (алхимического трактата), показывает нам двух стариков, преклонивших колени перед mater sapientia (лат. богоматерь) и пьющих из ее грудей. Изображение озаглавлено как de processu naturali с описанием, утверждающим что молоко является prima materia, «началом, серединой и концом». Старик, связанный по рукам и ногам, неспособный двигаться, неспособный ни на что — это сенекс Сатурн в своей двойственной природе, отрезанный от жизни, связанный своими обязательствами и запертый в конструктах своей же системы, лежащий на полу в истощении и жажде. От власти к беспомощности. Также как и Боэций, министр Короля, преданый, но лишенный власти и брошенный в тюрьму, где ему в отчании пришлось ожидать смерти. Но эта потеря власти стала для него путем к мудрости, потому что его также навещала утоляющая голод женская сущность, которая напоминала ему о том, что он был вскормлен ее молоком, которая удовлетворила его потребности трудом «Утешение Философией», которое начинается с песни. Читать далее Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. I