Джеймс Хиллман. Среди наших идей живут Боги

К 90-ой годовщине со дня рождения Джеймса Хиллмана, представляем вам отрывок из его книги «Пересмотр психологии»

Архетипическая психология видит различные фундаментальные идеи психики выражениями тех или иных персонажей: Героя, Нимфы, Матери, Сенекса, Ребёнка, Трикстера, Амазонки, Пуэра и множества других отдельных типажей, несущих на себе имена и истории Богов. Они — это базовые метафоры. Они предоставляют нам образцы того как нам мыслить, чувствовать, и того, как нам поступать. Также они наделяют любую психическую деятельность (будь то мышление, чувства, восприятие или же память) собственной имагинальной жизнью, своей внутренней связностью, а также своими силой, настойчивостью и понятностью. Эти персонажи упорядочивают наши личности, удерживают значимыми те отрывки и фрагменты поведения, которые мы называем эмоциями, воспоминаниями, взглядами или же мотивами. Когда мы теряем из виду эти архетипические фигуры, то становимся, в некотором смысле, психологически безумными, то есть, не «учитывая» эти метафорические основы мы «сходим с ума» и оказываемся там, где все идеи буквализируются в истории, обществе, клинической психопатологии или же метафизических истинах. И потом мы пытаемся понять происходящее внутри с помощью наблюдения за внешним миром, выворачиваясь наизнанку, утрачивая как значимую интериорность жизненных событий, так и наш собственный внутренний мир.

С ослаблением и потускнением наших представлений об архетипических предпосылках наших идей, наши поступки всё чаще застревают в различных ролях. Мы оказываемся захвачены типичными проблемами, лишаясь связи с той архетипической фантазией, которую мы и отыгрываем. Даже опираясь на наилучшие моральные принципы, политические цели, или философские методы, мы, тем не менее, остаёмся психологически наивны. И даже разум, столь совершенный инструмент, лишается глубины своей проницательности, когда забывает о той божественной фигуре, которая стоит за ним.

Я уже как-то пытался раскрыть эту психологическую наивность нашей веры в будущее, нашего культа развития, зрелости и независимости, наших поисков истоков или же утраченного детства среди исторических, языковых и первобытных начал, а также и те определённо слабые рассуждения, которые способствуют продвижению этих идей, — всё это я рассматривал в связи с архетипом ребёнка («Покидая ребёнка» [Abandoning Child]). В другой своей работе я исследовал ещё одну специфическую структуру, ту архетипическую основу начного маскулинного сознания, которое я называл аполлоническим, и которое оказывается слепо к вопросам женской анатомии, теориям оплодотворения и размножения, эмбриогенеза, и истерии, на месте которых оно всегда обнаруживает женскую неполноценность, несмотря и, скорее, благодаря своему научному методу и «объективным» стремлениям («Миф анализа»). И в этом случае мы также обнаруживаем, что разум служит некой архетипической перспективе. Ещё один пример этому можно найти в работе W.K.C. Guthrie («In the beginning»), который связывает «идею прогресса» с «абсолютно персонализированной мифологической фигурой» Прометея, «Бога Предвидения». Иные примеры раскрытия мифологических фигур в различных идеях могут предоставить Stein, Miller, Mayr.

Где ещё бы мы могли находиться, кроме как в рамках тех или иных мифологических мотивов, перспектив, направляющих человеческих существ, подобных древним представленияv о том, что миром правил Олимп и даймоны, силы и различные персонифицированные принципы, которые сегодня мы называем «бессознательным», возможно, лишь по той причине, что мы сталь столь неосознанны в их отношении. Существует онтологическая необходимость в этой сцене наших поступков и нас как актёрах, которая также ограничена этими предполагаемыми идеями, которые глубинная психология называет «бессознательными проекциями» и «отыгрыванием», когда вызываемая ими слепота оказывается заметна для кого-то другого: «Разве ты не видишь, что ты сейчас делаешь?». «Разве ты не понимаешь мою точку зрения?» Но мы не можем понять, так как находимся в сетях определённых представлений, которыми мы обладаем не только из-за какого-то набора ценностей, или же ввиду культурных и социо-исторических условий. Внутри и позади этих идей, наделяя их инстинктивной убедительностью, либидинальной наполненностью восхищением и стойкостью, универсальной узнаваемостью, стоят архетипы, столь немногочисленные и повторяющиеся в течении истории, которые и формируют структуры нашего сознания с такой силой и одержимостью, что нам стоило бы называть их, как и когда-то давно, Богами.

Джеймс Хиллман. О терапевтической ценности алхимического языка

Это текст речи, произнесенной в 1977 году на Седьмом Всемирном Конгрессе Аналитической Психологии в Риме. Впервые был опубликован в Methods of Treatment in Analytical Psychology, ed. I.F. Baker (Fellbach: Adolf Bonz Verlag, 1980), 118-26. Текст взят из Alchemical Psychology: Uniform Edition of the Writings of James Hillman, Vol. 5 (Spring Publications), но также он доступен по этой ссылке на сайте pacifica.edu. Готовится к публикации в Альманахе «Новая Весна» №12 2016 г.

Для аналитической психологии алхимическая работа Юнга обладает двойной ценностью. Я же собираюсь говорить о третьей стороне её ценности.

Одна из сторон её ценноcти была прекрасно продемонстрирована Дэвидом Холтом в его лекции “Юнг и Маркс” 1, в которой Холт говорил о том, что Юнг считал алхимию теоретическим и практическим основанием его собственной работы и что большую часть своей зрелой жизни он посвятил разработке, по его словам, “алхимической основы глубинной психологии” 2, собственно, опуса психологической трансформации. Холт подчеркивает, что для того, чтобы обрести верное представление о всём проекте Юнга, необходимо обратиться к алхимии. Алхимия нам нужна для того, чтобы понять нашу теорию.

Другая же была ясно представлена в книге Роберта Гриннела “Алхимия в современной женщине” 3, в которой Гриннел указывает на бесспорное сходство между психическими процессами современной итальянской пациентки и теми процессами, которые имеют место в алхимическом опусе. Там, где Холт говорит об алхимической теории как основе, Гриннел говорит об алхимической феноменологии как практике. У Гриннела мы находим преемственность или архетипичность алхимических тем в описанном им случае. И, таким образом, чтобы работать с психикой на её наиболее фундаментальных уровнях, нам необходимо воображать её подобно тому, как это делали алхимики, поскольку и они, и мы имеем дело со схожими процессами, репрезентирующими себя в похожей образности. Алхимия нам нужна для того, чтобы понимать своих пациентов.

Я же буду говорить о ещё одном важном и ценном аспекте алхимии в нашей практике, который имеет отношение к языку. Вкратце, я буду говорить о том, что, несмотря на общую теорию алхимической трансформации и даже несмотря на определенное сходство алхимической образности и процесса индивидуации, в юнгианской терапии именно алхимический язык, вероятно, обладает наибольшей ценностью. Алхимический язык — это режим терапии, сам по себе являющийся целительным. Читать далее Джеймс Хиллман. О терапевтической ценности алхимического языка

Примечания:

  1. D. Holt, “Jung and Marx: Alchemy, Christianity, and the Work Against Nature” (lecture given at the Royal Society of Medicine, London, 21 November 1974, under the auspices of the Analytical Psychology Club, London), http://davidholtonline.com/article/jung-and-marx-alchemy-christianity-and-the-work-against-nature/.
  2. ”Встреча  с  алхимией в этом смысле была решающей,  только  благодаря  ей  я  получил  недостающие  мне  исторические основания.” Карл Юнг, Сновидения, воспоминания, размышления, глава “Происхождение моих сочинений”
  3. Alchemy in a Modern Woman: A Study in the Contrasexual Archetype (Zurich: Spring Publications, 1973). See also his “Alchemy and Analytical Psychology,” in Methods of Treatment in Analytical Psychology, ed. I. F. Baker (Fellbach-Oeffingen: Adolf Bonz Verlag, 1980).

Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии

Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Пересматривая Психологию» (Пересмотр Психологии)

Для того, чтобы психология могла состояться как независимая дисциплина,  необходима наша поддержка её акцентированности на психическом, а не на том, что мы сегодня называем гуманизмом. В отсутствии этой сфокуфированности на психическом, психология превращается то ли в медицину, то ли в социологию, то ли в практическую теологию, то ли во что-то ещё, и перестаёт быть тем, чем она является. Очевидно, что во всех упомянутых сферах душа либо вторична, либо неуместна. Психология, которой не достаёт смелости соответствовать самой себе, то есть смелости для полного преодоления собственного гуманизма (человеческой личности, гуманистической психики), быстро скатывается в разнобразные варианты гуманизма. Созидание души, следовательно, подразумевает дегуманизацию.

Дегуманизировав психическое, мы больше не будем вести столь эмоциональные, отмеченные субъективизмом речи о моей душе, моих собственных чувствах, эмоциях, несчастьях, сновидениях. Мы больше не будем полагаться в собственных размышлениях на других, замечать патологическое только лишь в живом, психологизировать только человеческое. Психическое проявляется во всём: нынешнем и прошлом, в идеях и вещах, в людях, — оно создаёт человеческие образы и святилища. Мир в такой же мере оказывается домом души, как и моя грудь с её эмоциями. Созидание души оказывается более возможным, когда мы не столь сильно сфокусированны на человеке. Вместе с расширением нашего восприятия за пределы человеческого и душа откроется нам еще шире и богаче, и мы снова сможем найти её внутри этого пустого, бездушного, объективного мира.

Сегодня горизонт психического сузился до границ личностного, а новая гуманистическая психология, в эту эпоху больших волнений, воспитывает маленького заносчивого человека, обращается к нему, чтобы узнать, что он сегодня чувствует, заполняет его вопросники, ведёт учёт ресурсов его личности. Он предал свой интеллект и интерпретирует своё воображение, чтобы стать одним с собственным “внутренним опытом” и “эмоциональными проблемами”, чему и уподобилась его душа. Его фантазии об искуплении превратились в “когнитивные стратегии”, а упрямство своей патология, эту via regia к глубинам души, он отметает вместе с криками Янова 1 подобно свиньям перед Фрицем 2, расстворяет в закрытом Гештальте близости групп, или же роняет в бездну регрессии при подъёме на вершины Маслоу. Чувства — всё. Раскрой свои чувства и доверься им. Человеческое сердце — это путь к душе, то, о чём только и говорят в психологии. Читать далее Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии

Примечания:

  1. Подразумевается “Первичная терапия” Артура Янова
  2. В английском тексте присутствует игра слов: бисер (pearls) обыгрывается вместе с фамилией Фрица Перлза (Perls)

89 лет со дня рождения Джеймса Хиллмана

hillman-tribute

В последнее время внимание на этот ресурсе уделяется, в основном, лаканианским штудиям, но сегодня хотим вам напомнить о товарище Хиллмане, напомнить небольшой цитатой из одного его выступления на Эраносе в 1968 году («Язык психологии и речь души»), частично объясняющего одну из сторон архетипического проекта:

Я  говорю о возвращении в Грецию не ради переложения психопатологии на схемы классической мифологии для нахождения божественного источника любого расстройства, что значило бы буквальное вещественное понимание расстройств, и такое понимание богов, в котором они были бы эмблемами, причинными механизмами. Мы не ищем новой, основанной на мифологии, патографии (например, Трикстер, Пана, Сатурна), так как каждый мифический образ несёт в себе собственным патологическим мотивом. Нам не стоит повторять старый путь изобретения очередного набора описаний. Нашей задачей является скорее переосмысление, и даже перепридумывание психопатологии посредством мифологического наблюдения за поведением и выслушивания речей как если бы они являлись сказками. Это значит слушать любые ответы на наши предложения “расскажите мне об этом” как истории, слушать “материал случая” как сказку. Или, возможно, это означает вернуться к случаю как к “Грехопадению”, к тому что это слово значило первоначально: падение вещей, cadere, с Небес, вероятно, случай и возможность недиагностированной жизни.

И так, мы возвращаемся к греческой мифологии не ради поисков основ для новой психопатологии, но потому что каждый обязательно возвращается к классическим истокам нашей культуры, когда находится в поисках воображаемых источников нового начала. Мы направляемся в Грецию ради археологии воображения.

Классическая мифология, какой мы её знаем, предлагает нам важное понимание страданий души. Она является коллекцией сильно взаимосвязанных семей историй, очень детально прописанных, но лишенных схематической системы. Психопатология также является семьёй взаимосвязанных детально описанных проблем, но которые также не могут быть систематизированны. Боги, подобно страданиям, сливаются друг с другом. Классическая мифология позволяет нам оставить эту привязанность к ящичкам для каждой проблемы, именованию каждой проблемы, именованию с последующим прогнозом. Мифология демонстрирует нам, что каждая проблема может принадлежать сейчас одному Богу, а потом другому, что её можно представить вначале так, а потом иначе. Подобно тому, как психологический диагноз может быть вначале одним, а потом другим, так и мифология позволяет вещам течь, быть в процессе. Миф — это описание процесса, он сам по себе является процессом. Он раскрывается, движется, и в своих различных узлах ведет к различным возможностям, в другие мифологемы. Его структура драматична, мифы саморазрешаются. В них патология и исцеления едины. Проблема, путь её разрешения, те формы, в которых миф проживается и проигрывает себя в страдании, passiones animae (претерпевание души), которые и приводят к нашей болезни, прогноз как ожидания её лизиса — всё это представлено в сказке. Сказки сами по себе обладают психопатологической стороной, потому что любые мифические стремления следуют некоторым абсурдным и странным мотивам. Например, миф столь же ясен как садизм, как компульсии, как ипохондрические жалобы или болтовня — в то же время он обитает в мире воображения, он далёк от реальности, его ясность — это ясность воображения. Мифические и психопатологические истории подобны друг другу. Мифические события намного более ясны, чем любая возможная концептуальная абстракция о них.

Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 2. Контейнирование / Дионис / Одиссей / Заключение

Читать первую часть

Контейнирование и Утечки

Четвёртой и суммирующей упомянутые ранее стороной ранимости пуэра является проблема сосуда. И тут нам стоит обратиться к Сократу, который в диалоге Платона “Горгий” сравнивал непосвященных, которых он описывал как “самых несчастных”, с дырявым сосудом. В психических глубинах Аида непосвященным уготована наиболее незавидная участь: они обречены на бессмысленное компульсивное повторение — на попытки наполнить дырявую бочку водой из решета 1. Непосвященные не обладают подходящим сосудом, их сосуд неспособен ничего сохранить, он негерметичен. Они переполнены жаждой, потому что не способны удерживать то, чем они обладают. Когда всё протекает мимо тебя, тогда и сама личность оказывается пропускающей, лишенной субстанции. В таком случае открытая рана может указывать на непростроенное психическое тело, которое согласно Платону является хранителем-защитником (но не тюремщиком) души. Поток жизненной энергии прорывается через тонкий контейнер психической кожи и все багровеет, что свидетельствует, согласно алхимикам, о нарушении работы. Читать далее Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 2. Контейнирование / Дионис / Одиссей / Заключение

Примечания:

  1. E. Keuls, The Water Carriers in Hades (Amsterdam: A.M.Hakkert, 1974)

Джеймс Хиллман. Игра в Терапию (отрывок из «Пересмотр Психологии»)

Игра в терапию проводит в жизнь архетипический мотив. Ещё в античности говорили, что исцелить от болезни может тот же Бог, который её и создал. Целитель — это болезнь, а болезнь — это целитель. Поэтому вопросом первостепенной важности есть вопрос «кто?», какая архетипическая личность вовлечена в психопатологический процесс. И, как это обычно обстоит с переводом древних психологических идей в современное секулярное знание, этим «кем» сегодня стал профессиональный терапевт.

Дать процессу патологизации клиническое имя — таков первый шаг профессионального терапевта в этой игре. Первый шаг — это не патологизация пациента. Его жалобы и странности — это еще не психопатология, пока мы им не дадим такое имя. Но, до тех пор, симптомы — это проявления психики, её способ бытия и самовыражения, часть её фантазии и её печали. Но в тот момент, когда то шаг называния совершён, рождается отдельная сущность, наделённая буквальной реальностью. И тогда, с одной стороны, я защищен от «этого» благодаря тому, что отделён от «него», так как «оно» обладает именем. Но, с другой стороны, я теперь «обладаю» чем-то, или даже «являюсь» чем-то: алкоголиком, обсессивным невротиком, депрессивным типом. И, даже более того, терапевт в таком случае становится тем самым Богом, который ввиду привнесения этого состояния, способен от него избавить. Пациент начинает верить в своего терапевта: «Только он способен мне помочь, потому что только он знает, что действительно не так». И это «что действительно не так» означает «что буквально не так», что было буквализировано в неверное благодаря игре в терапию.

В таком случае аналитик и пациент увязают в длительном анализе, так как аналитик становится единственным Богом истины, который всматривается в неисцелимую ахиллесову пяту пациента, его слабое место, его опасный секрет. В результате проницательность аналитика и раны пациента образуют архетипическую фигуру Раненого Целителя, еще один древний и архетипический мотив свидетельствующий о том, что болезнь и её исцеление есть одно и то же. Но сегодня Раненый Целитель оказался разделён на две половины: вся болезнь оказывается на стороне пациента, а всё здоровое — на стороне терапевта. Архетип оказывается расщеплён, и две его части оказываются погружены в процессы переноса и контр-переноса. Обе половины оказываются вовлечены в бесконечную эротическую и властную борьбу — таков садо-мазохизм игры в терапию. Неудивительно, что в терапии мы сталкиваемся с обилием разговоров о «сопротивлении», и огромным количеством учебников, описывающих методы его преодоления. Неудивительно также и то, что так сложно завершить этот длительный процесс анализа, так как оба его участники оказались захвачены буквальным отыгрыванием архетипической темы. Побочные эффекты такого терапевтического анализа также летальны, как и наркотики.

— Джеймс Хиллман, Пересматривая Психологию (Пересмотр Психологии)

Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 1. Раны / Увечья рук / Кровотечения

Он был сумасшедшим. Он был психопатом. Он был безумен и слеп. Ему всегда невезло с женщинами. Он был очень талантливым, очень чувствительным и очень упорным. У него было множество ран.

Элиа Казан о Джеймсе Дине

Истории о молодых богах и героях часто повествуют о их ранах, увечьях, и, порой, кастрации. Этот мотив увечий уже детально рассматривался Стивеном Сасом 1. Я разделяю его мнение о том, что символизм ран часто связан с творчеством (как, например, в случае Гефеста). Сас считает, что раны и увечья стоит интерпретировать как одностороннюю точку зрения. Но даже если покалеченная ступня и хромая нога свидетельствуют об односторонней неустойчивости, которая, вероятно, является источником творческого потенциала, и даже если подобное понимание можно усилить ввиду сексуального символизма стоп и ассоциаций с дьявольской хромотой, нам всё равно необходимо более детально исследовать символизм ран и увечий. Читать далее Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 1. Раны / Увечья рук / Кровотечения

Примечания:

  1. S. Sas, Der Hinkende als Symbol (Zurich: Rascher, 1964); о (в основном, сексуальном) символизме увечий стоп — Aigremont, Fub- and Schuh-Symbolik und Erotik (Berlin, 1909); а также M. Stein, “Hephaistos: A Patter of Introversion”, Spring: An Annual of Archetypal Psychology and Jungian Thought (1973)

Отрывки выступления Джеймса Хиллмана по теме Пуэра-Сэнэкса

О верности и преданности на примере истории об Энее и Дидоне

Исцеление сэнэкса — это исцеление пуэра

Злость — это то место, в котором мы скрываем себя

Любовь и Война

«Война прекрасна, и потому она так привлекает людей»

Они участвовали в войне, потому что любили своё единство.

Джеймс Хиллман. Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр

Не будет преувеличением заметить, что все серьезные проблемы как личности, так и общества зависят от того, как психическое функционирует в отношении духа и материи.

— Карл Густав Юнг

Великая Мать Природа подтверждала свою силу и влияние … вплоть до сегодняшних дней. Именно она является die gut Mutter, именно её зубы и когни покрыты красным, это именно она “никогда не предавала любящие её сердца”, она уничтожает неприспособленных, волнуется всё более и более высокими формами существования, приказывает, планирует, предостерегает, карает и утешает… Из всего пантеона богов Великую Мать Природу … убить сложнее всего.

— Клайв Стейплз Льюис

I

В данной работе мы постараемся показать вам архетип пуэра в рамках такой структуры, в которой он выглядит феноменом, в основном, духовного порядка. Мы постараемся провести различия между пуэром, героем и сыном, указывая на то, что уступающий матери сын и преодолевающий её герой обретают собственное значние благодаря их типу отношений с великой матерью, в то время как пуэр определяется взаимотношениями полярности пуэр-сенекс. Доминанта развивающегося сознания, которая и определяет поведение эго-личности, может быть обусловлена как пуэром (с сенексом), так и сыном или героем (с богиней). Но аналитическая психология всё ещё мыслит пуэра вблизи с великой матерью, с материнским комплексом. Современная психология видит пуэра связанным с матерью, а героя — борящемся и преодолевающим её. (1)

Читать далее Джеймс Хиллман. Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр