Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии

Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Пересматривая Психологию» (Пересмотр Психологии)

Для того, чтобы психология могла состояться как независимая дисциплина,  необходима наша поддержка её акцентированности на психическом, а не на том, что мы сегодня называем гуманизмом. В отсутствии этой сфокуфированности на психическом, психология превращается то ли в медицину, то ли в социологию, то ли в практическую теологию, то ли во что-то ещё, и перестаёт быть тем, чем она является. Очевидно, что во всех упомянутых сферах душа либо вторична, либо неуместна. Психология, которой не достаёт смелости соответствовать самой себе, то есть смелости для полного преодоления собственного гуманизма (человеческой личности, гуманистической психики), быстро скатывается в разнобразные варианты гуманизма. Созидание души, следовательно, подразумевает дегуманизацию.

Дегуманизировав психическое, мы больше не будем вести столь эмоциональные, отмеченные субъективизмом речи о моей душе, моих собственных чувствах, эмоциях, несчастьях, сновидениях. Мы больше не будем полагаться в собственных размышлениях на других, замечать патологическое только лишь в живом, психологизировать только человеческое. Психическое проявляется во всём: нынешнем и прошлом, в идеях и вещах, в людях, — оно создаёт человеческие образы и святилища. Мир в такой же мере оказывается домом души, как и моя грудь с её эмоциями. Созидание души оказывается более возможным, когда мы не столь сильно сфокусированны на человеке. Вместе с расширением нашего восприятия за пределы человеческого и душа откроется нам еще шире и богаче, и мы снова сможем найти её внутри этого пустого, бездушного, объективного мира.

Сегодня горизонт психического сузился до границ личностного, а новая гуманистическая психология, в эту эпоху больших волнений, воспитывает маленького заносчивого человека, обращается к нему, чтобы узнать, что он сегодня чувствует, заполняет его вопросники, ведёт учёт ресурсов его личности. Он предал свой интеллект и интерпретирует своё воображение, чтобы стать одним с собственным “внутренним опытом” и “эмоциональными проблемами”, чему и уподобилась его душа. Его фантазии об искуплении превратились в “когнитивные стратегии”, а упрямство своей патология, эту via regia к глубинам души, он отметает вместе с криками Янова 1 подобно свиньям перед Фрицем 2, расстворяет в закрытом Гештальте близости групп, или же роняет в бездну регрессии при подъёме на вершины Маслоу. Чувства — всё. Раскрой свои чувства и доверься им. Человеческое сердце — это путь к душе, то, о чём только и говорят в психологии. Читать далее Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии

Примечания:

  1. Подразумевается “Первичная терапия” Артура Янова
  2. В английском тексте присутствует игра слов: бисер (pearls) обыгрывается вместе с фамилией Фрица Перлза (Perls)

Невроз и Нуминозное

В неврозе Абсолют (бывший Небесами или Раем, миром вечных идей, идеалов и принципов) окончательно обрёл независимость и объективность, освободился от зависимости в признании и поддержке сознания, понимающего и чувствующего разума, но также и от зависимости в появлении определённых нуминозных и сакральных содержаний в явлениях. Абсолют оказался интериоризирован в себя. Он перестал быть атрибутом чего-либо: Бога, истины, сообщения. Он проник в неразумность, и потому стал способен самостоятельно проявляться в виде бессмысленного, и даже абсурдного, обычного явления, но тем не менее и в виде триумфального непосредственного присутствия или наличной реальности Абсолюта. Небеса, Рай, Платонические Формы, вечные принципы метафизики, Абсолют как Бог Христианства и метафизики остались «где-то там». Они были объектами и содержаниями сознания, а также и объектами его поклонения. Они были, как мы говорим в психологии, «спроецированы» вовне. В неврозе «Абсолют» оказывается эмпирическим фактом, присутствующим прямо тут в нашем реальном мире, но ценой такого позитивного присутствия является абсолютно невротическая личность. «Абсолют» в неврозе проявляется как частность в её абсолютной неповторимости, освобожденная от того всеобщего окраса, которым отмечены все сознательные мысли и лингвистические утверждения.

Также невроз предполагает ещё одно сопоставление — сопоставление «Абсолюта» с популярными ныне представлениями и идеями о «нуминозном». Нуминозное представляется мне упраздненной версией невротического «Абсолюта». Подобно тому, как вместе с понятием «бессознательного» нечто невротическое (решительная неразумность Абсолюта) возвысилось до уровня психологической теории, так и идея «нуминозного» превращает невротическую прибавочную значимость из жалкой сферы личного расстройства в универсальный уровень теории, и потому оказывает ей высшее почтение, почтение высшего достоинства. Но, тем не менее, в действительности «нуминозное» оказывается дешевой недостойной версией невротической «абсолютной значимости» — простой болтовнёй и пустым притворством. «Абсолют» невротика, реально располагающийся в его симптоме, обладает наивысшим реальным достоинством, потому что он платит дорогую цену за достижение посредством невроза этой абсолютной значимости, платит психическим наличным: его страдания от симптомов и жестких ограничений навязываются ему. Бюджет невротика сбалансирован: побочное благо его обладания «Абсолютом» прекрасно компенсируется его личным страданием. Современный культ нуминозного в психологии, а также «личного мифа», «богов и богинь в каждом мужчине и женщине», напротив, функционирует как перекрёстная переплата, как покупка кредита.

Вольфганг Гигерих, Невроз: Логика Метафизического Расстройства

Придерживаться Образа

Юнг и Лопес-Педраза были правы, утверждая о том, что в интерпретации сновидения вам нужно быть как можно ближе к образу, что нужно «придерживаться образа». Это действительно так. Но психология заключается в том, чтобы принимать образ сновидения по всей его полноте, а не только одну его половину — буквальный образ сновидения. Для того, чтобы действительно прилипнуть к образу, недостаточно сосредоточиться, как это происходит в случае психологии воображение, только лишь на его содержательной части, на семантическом уровне образа, так как в таком случае мы обманываемся его буквальным видом, так как мы считаем, что представленное в сновидении — это phainomena, или даже эпифании, откровения архетипических истин. В тех случаях, когда мы наивно воспринимаем сновидение, мы парадоксально не прилипаем к образу сновидения, именно потому что мы буквально прилипаем к образу. Для того, чтобы отдать должное образу сновидению , нам следует быть открытыми его логике или синтаксису, логической структуре сновидения, абстрактным формальным отношениям его отдельных элементов.

Вольфганг Гигерих, Smuggling Inherent in the Logic of the «Psychology of the Unconscious»

Субъект у Юнга / Юнгианская Самость: Субъект, Превосходящий Эго

Отрывок из книги Пола Кюглера «Вторжения в Немыслимое»

Одним из наиболее важных вкладов Юнга в западную историю субъекта было его осознание того, что в рамках личности имеет место не один, но два субъекта, что в те годы (1920ые) представлялось радикальной новой идеей. Юнг считал эго сознательным субъектом и артикулировал свою мысль о второй, более первичной психологической структуре, которая бы включала в себя сознательное и бессознательное измерения психики. Этого высшего другого субъекта Юнг назвал самостью. Эго в его отношении к самости занимает такое же положение, какое соответствует роли субъекта по отношению к дискурсу в случае критической теории. И поскольку картезианский субъект уступил своё онтологическое первенство языку, так и эго уступило своё первенство самости.

Самость была концептуализирована как инстанция, находящаяся в рамках психики и превосходящая эго, направляющая личность к взрослению и завершенности. Стремясь к репрезентации целостности психики, самость функционирует как само-регулирующееся образование, внутренняя система самопомощи. И хотя Юнг рассматривал самость ответственной за психическую целостность, создание личных ценностей, самоутверждение и индивидуацию, он, тем не менее, также признавал, что концепция самости является теоретическим домыслом:

«На данный момент я не обнаружил никакого устойчивого определенного центра в бессознательном, и я не верю, что такой центр может существовать. Я верю, что то, что я называю Самостью, является идеальным центром… мечтой о целостности» 1.

Юнгианская концепция самости лежит между модернистским понятием субъекта и пост-модернистским понятием дискурса или, возможно, бытием языка у Хайдеггера. И хотя своеобразное понятие самости отличается от того, что из себя представляет модернистский «субъект», оно всё равно несёт на себе ряд его характеристик: привилегированное положение, стремление к целостности, значение единства и исключительной идентичности.

Примечания:

  1. Цитата из книги Мигеля Серрано «Карл Юнг и Герман Гесс» [Miguel Serrano, «C.G. Jung and Herman Hesse: A Record of Two Friendships», tr. F. MacShane (New York: Schocken Books, 1968), p. 50]. В своих работах о самости Юнг осознавал, по крайней мере на теоретическом уровне, что самость-как-таковая принципиально непознаваема: «Я не хочу вводить в заблуждения, будто бы мне что-то известно о природе «центра» (самости) — потому что самость попросту непознаваема…» (Jung, CW 12, p. 327 / Карл Юнг, Психология и Алхимия). Для того, чтобы указывать на то, что самость является целостностью психики в отличии от эго, многие юнгианцы договорились писать Самость с большой «с».

89 лет со дня рождения Джеймса Хиллмана

hillman-tribute

В последнее время внимание на этот ресурсе уделяется, в основном, лаканианским штудиям, но сегодня хотим вам напомнить о товарище Хиллмане, напомнить небольшой цитатой из одного его выступления на Эраносе в 1968 году («Язык психологии и речь души»), частично объясняющего одну из сторон архетипического проекта:

Я  говорю о возвращении в Грецию не ради переложения психопатологии на схемы классической мифологии для нахождения божественного источника любого расстройства, что значило бы буквальное вещественное понимание расстройств, и такое понимание богов, в котором они были бы эмблемами, причинными механизмами. Мы не ищем новой, основанной на мифологии, патографии (например, Трикстер, Пана, Сатурна), так как каждый мифический образ несёт в себе собственным патологическим мотивом. Нам не стоит повторять старый путь изобретения очередного набора описаний. Нашей задачей является скорее переосмысление, и даже перепридумывание психопатологии посредством мифологического наблюдения за поведением и выслушивания речей как если бы они являлись сказками. Это значит слушать любые ответы на наши предложения “расскажите мне об этом” как истории, слушать “материал случая” как сказку. Или, возможно, это означает вернуться к случаю как к “Грехопадению”, к тому что это слово значило первоначально: падение вещей, cadere, с Небес, вероятно, случай и возможность недиагностированной жизни.

И так, мы возвращаемся к греческой мифологии не ради поисков основ для новой психопатологии, но потому что каждый обязательно возвращается к классическим истокам нашей культуры, когда находится в поисках воображаемых источников нового начала. Мы направляемся в Грецию ради археологии воображения.

Классическая мифология, какой мы её знаем, предлагает нам важное понимание страданий души. Она является коллекцией сильно взаимосвязанных семей историй, очень детально прописанных, но лишенных схематической системы. Психопатология также является семьёй взаимосвязанных детально описанных проблем, но которые также не могут быть систематизированны. Боги, подобно страданиям, сливаются друг с другом. Классическая мифология позволяет нам оставить эту привязанность к ящичкам для каждой проблемы, именованию каждой проблемы, именованию с последующим прогнозом. Мифология демонстрирует нам, что каждая проблема может принадлежать сейчас одному Богу, а потом другому, что её можно представить вначале так, а потом иначе. Подобно тому, как психологический диагноз может быть вначале одним, а потом другим, так и мифология позволяет вещам течь, быть в процессе. Миф — это описание процесса, он сам по себе является процессом. Он раскрывается, движется, и в своих различных узлах ведет к различным возможностям, в другие мифологемы. Его структура драматична, мифы саморазрешаются. В них патология и исцеления едины. Проблема, путь её разрешения, те формы, в которых миф проживается и проигрывает себя в страдании, passiones animae (претерпевание души), которые и приводят к нашей болезни, прогноз как ожидания её лизиса — всё это представлено в сказке. Сказки сами по себе обладают психопатологической стороной, потому что любые мифические стремления следуют некоторым абсурдным и странным мотивам. Например, миф столь же ясен как садизм, как компульсии, как ипохондрические жалобы или болтовня — в то же время он обитает в мире воображения, он далёк от реальности, его ясность — это ясность воображения. Мифические и психопатологические истории подобны друг другу. Мифические события намного более ясны, чем любая возможная концептуальная абстракция о них.

Вольфганг Гигерих. Серьёзное Недоразумение: Синхронистичность и Создание Смысла.

В академической и научной сферах, считается самим по себе разумеющимся, что в обсуждении того или иного автора всегда основываются на исходном тексте его работ. Теологические работы о библейских событиях не будут выглядеть достаточно серьёзными, если автор знаком только с Библией короля Якова 1, и не был знаком с древнееврейским Старым Заветом и греческим Новым Заветом. Философ, пишущий о Платоне, обязан читать диалоги Платона в оригинале. Филолог, решивший предложить свою интерпретацию драм Шекспира, основывающийся только на его французском переводе, может вызвать лишь смех. Но, похоже, что этот принцип не работает, когда дело доходит до Карла Юнга. Множество опубликованных статей и работ о Юнге основываются на английском переводе его Собрания Сочинений (в дальнейшем GW и CW). И даже диссертации, произведенные университетским и академическими “юнгианскими исследованиями”, обычно выдают незнание Юнга их авторами, и в результате мы имеем дело с “R.F.C. Hall исследованиями” 2. Можно заявить, что нанесённый вред не так уж и велик, так как это всего лишь вопрос общих черт юнгианского мышления. Но это становится действительно проблематичным вопросом, когда мы имеем дело с обсуждением некоторых юнгианских формулировок. И, в этом случае, ярким примером является тема синхронистичности, которая определяется как “смысловые совпадения”, то есть, другими словами, тема непосредственно связанная с вопросом смысла.

Читать далее Вольфганг Гигерих. Серьёзное Недоразумение: Синхронистичность и Создание Смысла.

Примечания:

  1. Перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.
  2. Американское издательство юнгианской литературы.

Вольфганг Гигерих. Онтогенез=Филогенез? Фундаментальная критика аналитической психологии Эриха Нойманна (1975)

Среди аналитических психологов, и даже среди представителей других подходов, работа Эриха Нойманна пользуется высоким авторитетом. Об этом говорит не только то, что его порой описывают как “единственного действительно одарённого представителя второго поколения учеников Юнга, который освоил и продолжил работу Юнга” 1, но скорее то, что для многих юнгианцев его терминология и идеи стали, похоже, их второй природой. Нойманн действительно представил нам серьёзную и занимательную схему психического развития как человечества, так и отдельного человека, схему, обещавшую придать Аналитической Психологии крепкую устойчивость и систематическую структуру, и одновременно при этом служить инструментом, с помощью которого можно было бы понять широкий спектр психических феноменов, проявляющихся как в группе, так и в индивидууме, как в прошлом, так и в настоящем, в здоровом и больном. Но так как уже прошло около 25 лет (прим. пер. на данный момент — прошло около 55 лет) с момента публикации его основной работы, и мы уже можем посмотреть на неё с некоторой дистанции, то мы обязаны задаться вопросом о том, действительно ли его Аналитическая Психология основана на работах Юнга, и вообще выдерживает ли критическую проверку вся его парадигма.

Читать далее Вольфганг Гигерих. Онтогенез=Филогенез? Фундаментальная критика аналитической психологии Эриха Нойманна (1975)

Примечания:

  1. Gerhard Adler, “Erich Neumann: 1905-1960”, Spring 1961, p. 7

Вольфганг Гигерих. Маленький Огонёк, Который Необходимо Нести Сквозь Ночь и Ураган, или Размышления о Состоянии Юнгианской Психологии Сегодня

Прошел век психологии. Рассыпались те великие ожидания начала двадцатого века, связанные с возникновением психологии, и, в особенности, терапевтической и глубинной психологии. Сегодня даже психоанализ Фрейда большинство воспринимает в неблагоприятном свете. Для психологической традиции Карла Густава Юнга ситуация же обстоит, с одной стороны, немногим легче, но, с другой, намного сложней. Легче, потому что большую часть своего времени она действовала на подветренной стороне других психологий, не привлекая к себе внимание. Намного сложней, потому что её сокровенная суть находится в угрожающем положении.

Читать далее Вольфганг Гигерих. Маленький Огонёк, Который Необходимо Нести Сквозь Ночь и Ураган, или Размышления о Состоянии Юнгианской Психологии Сегодня

Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 2. Контейнирование / Дионис / Одиссей / Заключение

Читать первую часть

Контейнирование и Утечки

Четвёртой и суммирующей упомянутые ранее стороной ранимости пуэра является проблема сосуда. И тут нам стоит обратиться к Сократу, который в диалоге Платона “Горгий” сравнивал непосвященных, которых он описывал как “самых несчастных”, с дырявым сосудом. В психических глубинах Аида непосвященным уготована наиболее незавидная участь: они обречены на бессмысленное компульсивное повторение — на попытки наполнить дырявую бочку водой из решета 1. Непосвященные не обладают подходящим сосудом, их сосуд неспособен ничего сохранить, он негерметичен. Они переполнены жаждой, потому что не способны удерживать то, чем они обладают. Когда всё протекает мимо тебя, тогда и сама личность оказывается пропускающей, лишенной субстанции. В таком случае открытая рана может указывать на непростроенное психическое тело, которое согласно Платону является хранителем-защитником (но не тюремщиком) души. Поток жизненной энергии прорывается через тонкий контейнер психической кожи и все багровеет, что свидетельствует, согласно алхимикам, о нарушении работы. Читать далее Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 2. Контейнирование / Дионис / Одиссей / Заключение

Примечания:

  1. E. Keuls, The Water Carriers in Hades (Amsterdam: A.M.Hakkert, 1974)

Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 1. Раны / Увечья рук / Кровотечения

Он был сумасшедшим. Он был психопатом. Он был безумен и слеп. Ему всегда невезло с женщинами. Он был очень талантливым, очень чувствительным и очень упорным. У него было множество ран.

Элиа Казан о Джеймсе Дине

Истории о молодых богах и героях часто повествуют о их ранах, увечьях, и, порой, кастрации. Этот мотив увечий уже детально рассматривался Стивеном Сасом 1. Я разделяю его мнение о том, что символизм ран часто связан с творчеством (как, например, в случае Гефеста). Сас считает, что раны и увечья стоит интерпретировать как одностороннюю точку зрения. Но даже если покалеченная ступня и хромая нога свидетельствуют об односторонней неустойчивости, которая, вероятно, является источником творческого потенциала, и даже если подобное понимание можно усилить ввиду сексуального символизма стоп и ассоциаций с дьявольской хромотой, нам всё равно необходимо более детально исследовать символизм ран и увечий. Читать далее Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 1. Раны / Увечья рук / Кровотечения

Примечания:

  1. S. Sas, Der Hinkende als Symbol (Zurich: Rascher, 1964); о (в основном, сексуальном) символизме увечий стоп — Aigremont, Fub- and Schuh-Symbolik und Erotik (Berlin, 1909); а также M. Stein, “Hephaistos: A Patter of Introversion”, Spring: An Annual of Archetypal Psychology and Jungian Thought (1973)