Эрик Лоран. Два пола и Другое jouissance

Текст взят из журнала Lacanian Ink 40 «the body». Изображение — Марина Абрамович и Улай, перформанс ААА-ААА, 1977 год.

Эта полемика о сопоставимости мужских и женских желаний началась с того момента, как феминизм сшил социальную ткань современных индустриальных сообществ. Идентичны ли они и подобны, или же своеобразны и различны? И если это так, то насколько далеко можно зайти в отстаивании этого права на различие? Неужели столкновение неизбежно? И если имеет место некоторая отличительность, то является ли она препятствиям в этом поиске равноправия? Разве у этой борьбы за власть есть какое-то иное решение или же иной смысл отличный от отношений между противоборствующими силами?

Женщины просят избавить их от мужских бредовых идей о Другом поле, его блеске и загадочности. Они предпочитают сами говорить об этом, а также предпочитают считать самих себя скорее вторым, а не Другим полом. Разве мужчины не полностью сконцентрированы на собственном поле и патриархальной власти познания всего об эволюции мира? Разве факт того, что сегодня эта власть разделяется с женщинами во всём, не приводит к более высоким ставкам, к радикальному выбору между разделением и горизонтом ожидаемой комплиментарности? Что можно сформулировать как “женщина — это будущее мужчины”, или даже как “Одно — это Другой” (The One is the Other). Что психоанализ может добавить к этому? Психоанализ просто утверждает, что будучи отделенными от Другого jouissance мужчина и женщина находятся по одну сторону. Они разделяют лишь один вид jouissance — фаллический jouissance. В отношении же Другого у каждого из них свой путь, что, в свою очередь, неизбежно превращает их в два различных вида, что и представляется препятствием для культурального измерения полного сокрытия сексуации гендером. Читать далее Эрик Лоран. Два пола и Другое jouissance

Брюс Финк. Лакановский Подход к Диагнозу

Мы продолжаем перевод отдельных глав из книги Брюса Финка «Клиническое Введение в Психоанализ Лакана», посвященных лакановскому подходу в диагностировании психических структур психоза/невроза/перверсии.

Добавлен перевод первой половины главы посвященной структуре невроза.

Лакановский подход к диагнозу обязательно покажется странным тем, кто обучался DSM-III и DSM-IV. С одной стороны, он намного проще, но, с другой, более специфичен, чем то, что считается диагнозом в значительной части современного психологического и психиатрического мира. Диагностические критерии лакановской практики основываются сугубо на работах Фрейда, определенном прочтении и развитии понятий, которые были обнаружены в работах Фрейда, а также на работе проделанной некоторыми французскими и немецкими психиатрами (среди которых стоит упомянуть Эмиля Крепелина и Гаэтана Гасьяна де Клерамбо). Вместо того, чтобы продолжать увеличивать количество диагностических критериев, таким образом чтобы каждый новый клинически обнаруженный симптом или же ряд симптомов образовывали отдельное “расстройство”, диагностическая схема у Лакана отмечена заметной простотой и включает в себя только три категории: невроз, психоз и перверсию. И, в отличии от представленных в DCM-IV категорий, которые не предлагают никаких указаний в отношении того, каким образом психотерапевту следует взаимодействовать с различными категориями пациентов, лакановский диагноз непосредственно определяет задачи аналитика, а также ту позицию, которую ему следует занимать в переносе.

На наиболее базовом уровне, теория Лакана показывает, что некоторые из задач и техник, применяемые в отношении невротиков, являются непригодными в отношении психотиков. Причем они не только непригодны, но могут быть опасны и приводить к развязыванию психоза. Диагноз, согласно лакановской позиции, не является вопросом выполнения формальной бумажной работы, необходимой в определенных организациях и страховых компаниях, напротив, он критическим образом влияет на определение основного подхода терапевта в отношении лечение отдельного пациента, в верном позиционировании себя в переносе, а также в том, какого рода интервенции стоит совершать.

Содержание

Лакановский подход к диагнозу

Психоз

Форклюзия и отцовская функция

Лечение психоза: анализ случая

От отца к худшему

Невроз

Вытеснение

Возвращение вытесненного

Позиции лакановского субъекта

Истерия и невроз навязчивости

Анализ случая невроза навязчивости

Анализ случая истерии

Этиологические комментарии

Фобия

Перверсия

Мари-Элен Брусс. Когда образ назначает себя судьбой

Оригинальный текст из The Sythome 14 на lacan.com

Речь пойдёт об образе мертвого голубя, обнаруженного на дне мусорного ящика. Как этот образ обозначил судьбу субъекта? Как этот образ обрёл свою структурирующую силу? Этот вопрос представляется нам парадоксом, поскольку, несмотря на некоторые ранние тексты Лакана о воображаемом, ограниченная символическим ось которого впоследствии была определена им как обладающая силой внушения, иллюзии, сокрытия, а образ был определён функцией неверного распознавания. “Структура — это не форма”, — пишет Лакан в “Note on the report of Daniel Lagache” (Ecrits, pp. 649): структура — это сама означающая артикуляция как таковая. Читать далее Мари-Элен Брусс. Когда образ назначает себя судьбой

Серж Котте. Весёлое Знание, Печальная Истина

Английский текст на сайте Lacanian Circle

Подобно тому, как истине не всегда следует быть произнесенной, так и нам не всегда стоит наслаждаться ею.

В “Сумерках идолов” Ницше предсказывал приход веселого, не обремененного истиной, знания. И если новая философия принесёт с собой некое преобразование, оно не может пройти безболезненно, не без ударов молота. Ницше говорит: “Философия создана для того, чтобы печалить людей. До сих пор она еще никого не опечалила”.

Mutatis mutandis, подобные размышления применимы и к психоанализу. У него также есть свои сумерки идолов, общей формулой которых могло бы быть заброшенность [фр. déserte] Другого и те аффекты, в которых она воплощается. Следует сказать, что психоанализ сохраняет определённую двойственность в отношении печали: с одной стороны, он подозревает “печальные” аффекты в двойной игре, игре соучастия, а, с другой стороны, она становится причиной коллапса тех иллюзий [англ. semblants], что делают глупцов счастливыми. Она приводит в отчаяние тех, кто греется в приятном свете розовых грёз. Мы говорим не о том, что психоанализ приводит к несчастью, но о том, что быть несчастным — это часть опыта, и что нам следует изучить то, в какой степени и когда быть несчастным.

И, более того, можно заметить, что депрессивный аффект “эк-зистирует” [англ. ex-sist] в психоанализе, другими словами, нет первого без второго. Потому психоанализ является не просто “объяснением” печали, а в той же мере и её причиной, и её опровержением. Этот вопрос и требует исследования. Читать далее Серж Котте. Весёлое Знание, Печальная Истина

Мари-Элен Брусс. Истерия и Синтом (1997)

Английский текст на сайте London Society of NLS

Отправной точкой моих рассуждений будет тема нашей работы в этом году — клиника истерии. Дела обстоят так, что, с одной стороны, аналитиков учат, Фрейд, Лакан и немногие другие, которые умели изобретать новое в психоанализе, а, с другой стороны, те их пациенты, речь [parole analysante] которых создавала реальное, которое было беременно знанием. Вот уже несколько лет как мои истерические пациенты учат меня связи истерического симптома и женской позиции. Своеобразие того случая, о котором я буду говорить далее, состоит в том, что он ставит вопрос об определении и границах истерического симптома, оставаясь при этом артикулированным в рамках его структуры, то есть в отношении вопроса о женщине.

Фрейдовская и лакановская клиника, являясь структурной клиникой, полагается на структурное различение невроза, психоза и перверсии, в котором истерический симптом и обретает условия своего функционирования и устройства. Тем не менее, с середины 1970-х Лакан прекращает ориентироваться сугубо на дифференциальную диагностику, и предлагает перспективу борромеевых узлов, с соответствующей постановкой новых определений симптома. Лакан даже обращается к древнему написанию, к “sinthome”, для того, чтобы концептуализировать то, что в симптоме не может быть редуцировано к структурному определению, то есть к “ангажированию языком” [langagière].

Одна из моих пациенток, ввиду типологии симптома доминировавшего в её психической организации и в её лечении, навела меня на мысль, в виде рабочей гипотезы, о возможности введения синтома в проблематику истерии. Читать далее Мари-Элен Брусс. Истерия и Синтом (1997)

Грег Могенсон. Реконструируя Юнга

Оригинал на английском доступен по ссылке.

Объяснительные принципы — это только точки зрения, то есть манифестации психологической установки и априорных условий, при которых только и возможно какое бы то ни было мышление.

(с) Карл Юнг, Структура и Динамика Психического, стр. 13 (CW 8:5)

Современные попытки деконструкции текста Юнга идут путём поиска места его идей в историческом контексте тех дискредитированных теорий его времени, на которые Юнг полагался 1. Играя на этих изношенных и порваных нитях, современные критики распутывают сплетённое Юнгом облачение, или, по крайней мере, это так выглядит.

Понятие архетипа может быть наглядным примером этому. Деконструктивистские прочтения дискурса Юнга в отношении этой концепции подчеркивают его использование таких идей, как естественный отбор (Дарвин), наследование приобретённых признаков (Ламарк), а также повторение в онтогенезе филогенеза (Геккель). Эта практика исходит из допущения о том, что сомнительная слава указанных идей в соответствующих им дисциплинах (биология, этнология, антропология) приведёт к тому, что использующие их психологические размышления Юнга также окажутся сомнительными. Читать далее Грег Могенсон. Реконструируя Юнга

Примечания:

  1. Cf., Jeremy R. Carrette, «The Language of Archetypes: A Conspiracy in Psychological Theory,» Harvest: Journal for Jungian Studies, Vol. 40, London: C.G. Jung Analytical Psychology Club London, pp. 168-192; James G. Donat, «Is Depth Psychology Really Deep? Reflections on the history of Jungian Psychology,» Ibid., pp. 193-208; Richard Noll, The Jung Cult: Origins of a Charismatic Movement (Princeton, Princeton, University Press, 1994).

Вольфганг Гигерих. Психологический Проект Юнга как Ответ Состоянию Мира

Это текст лекции, представленной на конференции цюрихского Института Юнга под  названием “C.G. Jung-Gedenktag” 6 июня 2008 года. Взят из 5 тома английского Собрания Сочинений Вольфганга Гигериха.

Любое памятное событие в честь великого мыслителя представляет из себя приглашение и возможность снова поразмыслить о том, какова была суть труда всей его жизни. И это особенно справедливо сегодня, когда мы отмечаем как годовщину смерти Карла Густава Юнга, так и шестидесятилетие с дня основания названного в его честь института. Этим вопросом: “в чём была суть труда всей его жизни”, — я ссылаюсь к горьким словам Юнга из одного его письма от 1960ого года: “Быть известным, если не сказать ‘знаменитым’, значит не многое, когда понимаешь, что те, у кого моё имя на губах, не имеют никакого понятия о том, в чём суть всего этого” 1. Далее я собираюсь представить собственную попытку определения того, в чём была суть психологического проекта Юнга.

Но, вначале, мне нужно вслушаться в его слова: “в чём суть всего этого”. Этого? У слова “этого” нет никакого референта — Юнг не говорит о том, что эти люди не понимают ничего о его работе или же его психологии. Его фраза скорее указывает на нечто экзистенциальное: “что на кону?”, “с какой грандиозной проблемой мы столкнулись сегодня?”. С какой проблемой Юнг, по его мнению, столкнулся, ответом которой и была его психология? Эти слова принадлежат не Юнгу-учёному. Ведь учёный, как, например, Игнац Земмельвайс или Альфред Вегенер, скорее будет страдать от факта непризнанности его теорий и того, что его могут считать фантазёром. Но, даже в таком случае, он не будет говорить, что его коллеги или же общественность понятия не имеют о том, “в чём суть всего этого”, потому что непризнанию будет подвергаться определенная научная гипотеза. Юнг действительно ощущал, что его “не понимают или же полностью игнорируют” 2, но эта нехватка признания была связана с со следующим вопросом: “почему в это время нет таких людей, которые могли бы понять, чем я занят” 3. Юнг писал, что его занимала “мировая проблема”, проблема “всего мира” 4. “Основной проблемой нашего времени является то, что мы не понимаем, что происходит с миром” 5. “Битва с огромным монстром исторического прошлого, змеем столетий, бременем человеческого сознания, проблемой христианства — вот что не дает мне покоя” (CW 18 / Символическая Жизнь, §279). Приведённые цитаты демонстрируют насколько сильно то, что волновало Юнга, отличается от беспокойств научного и консультационного толка. Читать далее Вольфганг Гигерих. Психологический Проект Юнга как Ответ Состоянию Мира

Примечания:

  1. Letters 2, p. 530, 1 Jan 1960, to Prof. Eugen Bohler
  2. Letters 2, p. 589, 2 Sep 1960, to Sir Herbert Read
  3. Letters 2, p. 586, 2 Sep 1960, to Sir Herbert Read
  4. MDR / Воспоминания Сновидения Размышления, p. 132
  5. Letters 2, p. 590, 2 Sep 1960, to Sir Herbert Read

Вольфганг Гигерих. Время Наслаждаться Мифами Прошло

Небольшой отрывок из книги Гигериха «Логическая Жизнь Души»

Время наслаждаться мифами и образами Богов, Самости, даймонов прошло. Мы уже более не живём в той психологической эпохе, когда образы, будучи содержаниями сознания, могли быть истиной. Чем больше мы представляем идеей или образом, например, даймона, тем больше мы его объективируем и тем больше он оказывается по отношению к нам чем-то, что находится «снаружи» (сознания, будучи его объектом), чем-то, чем мы можем восторгаться или же чему мы можем поклоняться, другими словами, к чему мы можем относиться так же, как и к образам с телеэкрана. И чем больше мы этим занимаемся, тем больше мы утверждаем себя в (наблюдающем, восторгающемся, поклоняющемся) эго. Самость, гений, Боги как позитивные образы или символы уже устарели. Времена этой логической невинности, когда истина всё ещё могла быть обнаружена в форме символов, образов и ритуалов, безвозвратно ушли. В телешоу и рекламах мы сталкиваемся с постоянным напоминанием и объективным («материальным») отражением психологической и логической устарелости «образа» как такового. Эти два феномена не являются исключением среди многих других, но в них явно раскрывается сегодняшняя истина об образах. Нет никакой необходимости в том, что создавать теорию и проповедовать об устарелости образов. Их устарелось — объективно очевидна и говорит сама за себя.

Сегодня мы не можем избежать диалектики того, что чем больше мы говорим о мифических образах, о необходимости соединения с Самостью и даймоном, тем больше мы западаем в эго. Поиск Самости стал собственной противоположностью. Сознание оказывается эго-сознанием ровно в той степени, в какой оно фокусируется на архетипических содержаниях. Современные психологические проблемы уже не адресуются на уровне содержаний (образов, символов, мифов, Богов, доктрин). Сегодня нашей проблемой является логическая форма сознания.

Именно поэтому я говорю о том, что психологическому дискурсу в самом себе следуют стать режущей гранью. Ему следует быть подобным негации эго, психологу (конечно же, лишь в той мере, когда он действительно психолог и говорит психологически 1) же следует говорить так, как если бы он уже давно был мёртв как эго-личность. Искусство психологического дискурса состоит в том, чтобы говорить от лица кого-то умершего. Этот стиль нетождественности и расщепления очень важен. Психология должна осуществляться в духе логической негативности. Сегодня важен не даймон, но логическая форма расщепления, и только через неё даймон снова сможет обрести реальность в психологии 2.

Мы подходим к крайне примечательной проблеме. Разве задачей психотерапии не является преодоление невроза, который, в свою очередь, определяется расщепленной личностью или, в более общем смысле, диссоциацией? Почему я настаиваю на том, что психология, в самой форме своего логического устройства, должна быть расщеплением (или же диссоциацией)? Разве психология, которая сознательно и систематически устраивается в расщеплении в виде постоянного повторения «Страшного суда», не наслаждается неврозом, вместо его лечения?

То, что представляется (ошибочным, недиалектическим) противоречием, тем не менее непротиворечиво. Нам необходимо осознать, что единство и различие, гармония и расщепление, непрерывность и разрыв — всё это полярные противоположности. Все они неотвратимо и неизбежно связаны, как и расщепление с отсутствием единства. Невроз же не является очевидным фактом расщепления. Он сложнее. Невроз — это расщепление и его отрицание. Нет ничего невротического в обладании двумя разными руками. Но, если правая рука не знает о то, что делает левая, то можно говорить о чем-то невротическом. Другими словами, невротическое расщепление заключается в его же (расщепления) отрицании, и, следовательно, в утверждении того, что каждая из расщепленных частичных истин является целостной истиной. И потому «исцелением» невроза не может быть устранение этого расщепления и приведение нас к ожидаемой «целостности». Предполагать подобное будет не просто наивным, поскольку невроз учреждается односторонним утверждением гармонии и однозначной идентичности. Позади невроза стоит не расщепление, но идеал недиалектического единства. Если психология (как теория или сознание) не признаёт наличия расщепления в себе, то ей неизбежно придётся проецировать его вовне. Исцеление невроза состоит в исцелении сознания, зафиксированного в последовательности, единстве, позитивности и самоидентичности, то есть в позволении расщеплению найти отклик в сознании, в преодолений логической формы собственного устройств для того, чтобы сознание стало тем, что способно дать законное место как самому расщеплению (в нас, в мире, в жизни), так и индивидуальным диссоциированным частичным истинам.

И это беспокойство в отношении терапии невроза приводит меня к утверждению того, что психологии необходимо обустроиться (в самой форме её сознания) в этой черте расщепления, и будучи воплощением этой черты поддерживать сознательным и живым дух негации и разделения. Только тогда Самость и даймон станут реальны, насколько реальными они могут быть на логическом уровне сознания этого периода истории души, и не будут просто красивым образовательным телешоу о них. Наша «целостность» и «целостность» нашего мира зависят от логической способности психологии признать расщепление, не только в её образах и идеях, но и в собственной логической форме.

Примечания:

  1. Как живой человек, психолог конечно-же также остаётся эго-личностью. Тот, кто был бы на 100% психологом, не смог бы оставаться живым. Психолог в психологе — это всегда частичная личность. Но именно она и должна быть действительным автором психологического дискурса, ей и следует быть «умершей».
  2. В психологии! В той степени, в которой гений или даймон всё ещё могут соответствовать определённым личным переживанием или жизненным феноменом, они, конечно же, обнаруживаются как и ранее. Существует множество различных личных переживаний, которые в виде образов и идей, тем не менее, коллективно и теоретически сегодня уже нерелевантны для души.

Жан Ури, Гетерогенность (Ла Борд, 2004)

Интервью с Жаном Ури, проведённое Дэвидом Реджио (David Reggio, в дальнейшем ДР) и Маурисио Новелло (Mauricio Novello, в дальнейшем МН). Английский текст можно найти по следующей ссылке.

Разговаривая о Жане Ури невозможно не упомянуть психиатрическую клинику Ла Борд, которая была основана в 1953 году в одном старом замке на живописных просторах Кур-Шеверни 29-летним Ури, и которая задумывалась им как дом “институциональной психотепапии”. В англоговорящем мире (прим. пер. и в русскоговорящем) Ла Борд и практика институциональной психотерапии упоминаются обычно в связи с работами Феликса Гваттари, сотрудничавшего с Жилем Делёзом. И, тем не менее, её история и значение (институциональное, интеллектуальное, политическое), а также то широко развитое поле медико-философских исследований, которое дало ей рождение, так и остаются малоизвестны. Читать далее Жан Ури, Гетерогенность (Ла Борд, 2004)

Вольфганг Гигерих. Юнг и Гегель. Перевод

Мы перевели статью Вольфганга Гигериха посвященную теме «Юнг и Гегель», отношению Юнга к Гегелю, месту гегелевской мысли в аналитической психологии Юнг, что в некотором смысле представляет из себя один из путей обсуждения взаимоотношений юнгианского психологического проекта и философии, а также определению места мысли в юнгианской психологии, что является краеугольным аспектом гигериховского пересмотра юнгианского проекта, выраженном в названии одной из его основных работ — «Логическая Жизнь Души».

 Предательство Юнгом Собственной Истины или Признание Кантианского Эмпирицизма и Неприятие Спекулятивной Мысли Гегеля

Если бы мы исходили из скудных упоминаний Гегеля в работах и письмах Юнга, а также из маргинального характера оставленных им комментариев, то нам бы пришлось прийти к заключению о том, что вопрос “Юнг и Гегель” лишен какого-либо значения. Но я собираюсь здесь показать, что та позиция, которую Юнг занял в “противостоянии Канта и Гегеля”, имеет далекоидующие последствия для всего юнгианского понимания психологии. Внимательное ознакомление с тем, каким образом Юнг думал о Гегеле, может привести к обнаружению фундаментального структурного недостатка в психологическом проекте Юнга, недостатка граничащего с систематическим, хотя и непреднамеренным, “предательством” собственной основы. В данном случае под “предательством” не подразумеваются умышленные стремления эго, скорее в нём обнаруживается объективное отношение.

Читать Далее