Эрик Лоран. Меланхолия — боль существования и нравственная тру­сость

Текущее состояние клиники охвачено полным демонтажем категорий невроза, психоза и перверсии и продвижению новых синдромных континуумов, реорганизованных вокруг практики назначения лекарственных препаратов. Поскольку они по-прежнему структурированы текстами Фрейда, то можно предположить, что эти категории психоаналитической клиники всё-таки приняты во внимание. Таким образом, в психоанализе дебаты о клинических проблемах разошлись между позициями, которые предлагают сохранить, изменить или отказаться от фрейдовских категорий. Степень принуждения к рецептурным лекарствам различается в соответствии с той клинической областью, о которой идет речь, поэтому и решения могут разниться.

Я хотел бы исследовать клиническую проблему меланхолии в пределах этих более общих вопросов. С психиатрической точки зрения, эта проблема находится под постоянным анализом. Без этого термина не проходят главные конференции на тему депрессии, хронической ли или же не хронической, устойчивой или неустойчивой. Чувство новизны начинает исчезать, но сами эти постоянные встречи скрепляют новую парадигму и стремятся по аналогии расширить новую перспективу в соседние клинические области.

В клинике, на стыке психиатрии и психоанализа, мы больше не находимся в моменте смены ориентиров и подходов в отношении фрейдовской перспективы. Сейчас мы находимся в состоянии нового консенсуса, который должен быть объектом обзорных публикаций. И так, я начну с того, что задействую различные факторы смещения, которые и создали этот новый гомеостаз. Потом мы можем прочитать Лакана, чтобы снова найти нить фрейдовских апорий. После того, как мы перечитаем Фрейда, то, наконец, сможем очертить программу той работы, которая позволит нам реорганизовать клиническую перспективу нашего времени фрейдовским образом.

Новый консенсус

Времена для разногласий прошли, и ряд публикаций о меланхолии и депрессии акцентируют этот вновь обнаруженный клинический консенсус. Книга Даниэла Видлошера «Logiques de la Depression», 1 может послужить нам примером того, что дискуссия, по существу, закрыта и уже наступило время для синтеза. Также, эта книга представляет из себя попытку произвести новую конструкцию, преодолевающую фрейдовские апории, приводя в действие различные “логики”, которые действуют параллельно.

По факту, превалируют две логики. Одна исходит из фармакологической клиники, другая — из самого психоаналитического движения. Во-первых, существует устойчивый прогресс партизанского движения Американского университета биохимической психиатрии, так называемая Сент-Луистская школа. На основании публикации плодотворной статьи Дональда Клейна 1962 года 2 по формам реагирования на имипрамин, эта школа то и дело стремиться доказать, что барьер между психозом и неврозом, который предположительно опровергается эффективностью лекарств, является необоснованным. По мнению авторов, имипрамин показывает свою эффективность не только в депрессивном континууме, что сопровождается возрастанием психомоторного замедления, но также и в случаях острой эпизодической тревоги. Сам Дональд Клейн отмечает, что это пересекает всю нозологию.

Описательная концепция DSM III выводит всю свою полемическую силу из этой логики. Мы можем услышать, на той или иной конференции, провозглашение движения к такой общепризнанной цели. Например, в отчете о конференции, состоявшейся в 1987 году “Новые подходы к аффективным расстройствам” мы читаем:

Это, безусловно, один из фундаментальных вкладов психофармакологии, способный показать эффективность лечения обычно применяемого при классических маниакально-депрессивных состояниях также и в отношении других патологий, таких как: дистимическая шизофрения, поведенческие расстройства, связанные с нарушением питания, и, предположительно, невротические патологии, которые семиологически хорошо определены как обсессивно-компульсивные расстройства (ОКР). 3

Установление единства патологического поля на основе признака повторения выглядит действительно иронично. Там, где Фрейд видел влечение к смерти в игре в повторение с катушкой и fort/da, современные психиатры обнаруживают искусственную единицу чистого движения жизни.

Внутри самого психоаналитического движения такой поворот перспективы в отношении привилегированного положения исследования аффективных недостатков, что всё более и более заметно с конца 1950, привел к пагубным последствиям, о чем Лакан предупреждал еще в начале 1960. 4

В эти годы существенные дискуссии велись вокруг темы ранних детских депрессий. Мнения разделились между моделью анаклитической депрессии Анны Фрейд и кляйнианской моделью расстройств, что берут начало в депрессивной позиции. Эти два подхода всё дальше и дальше уходили от фрейдовской позиции, вращающейся вокруг понятия вины и Другого.

В Соединенных Штатах Америки эти дискуссии были подхвачены с некоторыми изменениями. Сторонники Анны Фрейд нашли себе alter ego в лице Эдит Якобсон, которая разработала новый подход, продолжая работу Карла Абрахама и Берлинского психоаналитического института, при этом полностью избегая каких-либо ссылок на Мелани Кляйн. Ее теория стремилась устранить вопросы недостатка и вины, вместо этого отсылая к дефицитарности Я: “Еще в 1943 году я пришла к выводу, что тот акцент, который ставился на проблеме вины, как ядре конфликта, не мог использоваться относительно всех случаев”. 5 Для нее это был вопрос отделения вины, продуктивного элемента, от лежащего в основе дефицитарного механизма. Она различает симптомы, берущие начало в собственно депрессивно-психотических процессах, от тех, что соответствуют вторичным защитам и компенсациям.

Таким образом, Даниэл Видлошер правильно подчеркивал, что “в конечном счете, разнообразие мнений не так велико, как обилие публикаций, что заставляет нас поверить в то, что всегда обсуждаются одни и те же фундаментальные механизмы, а различия возникают из-за их артикуляции и тех акцентов, которые делаются” 6. Он поддерживает идею базового дефицитарного механизма, на котором зиждутся все возможные конструкции, из которых уже вторичным образом возникает вина. Похоже, что он, подобно когнитивистам, от которых он хотел отмежеваться, полагал, что депрессия, как переживание, в основном базируется на ошибке. Таким образом, его модель представляет собой вариацию “органодинамизма” (термин, который ввёл во французскую психиатрию Анри Эй).

Ещё в 1946 году Лакан выделял то центральное место, что было отведено ошибке в теории Анри Эя. “Где место ошибки, а также заблуждению, ведь ложь – что пациенты не ошибаются! Все в их утверждениях и их суждениях указывает на их ошибки (интерпретации, иллюзии и т.д.)”. 7 Тем не менее, Эй боролся против любых попыток свести галлюцинацию к ошибке восприятия и стремился заменить их пониманием галлюцинации как ошибки веры. Лакан замечает: “хотя он по праву является противником определения галлюцинации в качестве анормального ощущения объекта, расположенного в бороздке головного мозга; он не стесняется размещать феномен бредовой веры, продуманный как дефицитарный феномен, в мозгу”. 8

Аналогичным образом, Видлошер продолжал размещать катастрофические переживания меланхолика в “изгибах мозга”. По его мнению, ступор, порожденный утратой, соответствует модели выученной беспомощности у животных. Её механизм можно кратко описать так: собака может научиться избегать неприятного воздействия; но, если с самого начала оказывается невозможным избегать его (беспомощность), то в результате животное так и не сможет научиться избегать его. Что-то в нем окажется уже сломанным.

Таким образом, фрейдовский механизм оказался отброшенным ввиду его сложности: “Нельзя сказать, что ребенок воспринимает отсутствие, что он реагирует на него печалью, и что эта грусть делает его безразличным к происходящему вокруг. Но следует признать с самого начала, что беспорядочный опыт нехватки приводит к возникновению ответных чувств – апатии и равнодушия” 9. Отсутствие какого-либо развития Я делает возможным аргументацию того, что не существует никакого опыта субъекта отделённого от организма: “Из этого мы можем сделать вывод, что ядро депрессии – это не комплекс ментальных конструкций, наблюдаемых во взрослом возрасте, но элементарное ответное чувство, для которого анаклитическая депрессия будет представлять собой инфантильный прототип” 10. Выступая против такого органодинамизма, обновленного или же нет, Лакан отстаивал “психическую причинность” субъекта как чего-то отдельного от организма. Далее нам следует обратиться к этой причинности, порывая с консенсусом и заново открывая лакановское учение о проблеме вины у Фрейда.

Субъект и его причина в меланхолии

В учении Лакана, по сути, существует такая вещь, как теория меланхолии. Она была создана в 1938 году и развивалась в соответствии с общим течением его теории. Те, кто выражают сожаления о краткости лакановских комментариев об аффективных расстройствах, без сомнений позабыли о том, что его краткость сравнима с фрейдовской. По сути, основатель психоанализа занимался этим вопросом непосредственно лишь в нескольких текстах: “Скорбь и меланхолия” и “Я и Оно”. Опубликованный в 1950-х “Черновик G” и недавно открытые неопубликованные рукописи из его работ по метапсихологии также могут быть добавлены к этому корпусу фрейдовских работ, не отменяя значимости этого замечания.

Маниакально-депрессивный психоз размещался в рамках дифференциальной клиники психозов еще в 1938 году 11. Лакан занимается им классически, то есть как проблемой нарциссизма, поскольку речь идет о попытке восполнить то, что он называет “специфической недостаточностью человеческой жизни” 12. В это же время, ликование перед зеркалом представляется ему тем, что призвано компенсировать преждевременность рождения у человека. Когда он говорит, что “определенные аффективные расстройства, или как говорят – циклотимические, несомненно, регулируются биологическим ритмом, и неотделимы от присущего выражения триумфа или поражения” 13, его слова все еще несут отпечаток влияния Ясперса, различающего биологические ритмы, которые относятся к течению болезни, и их значение, вытекающее из субъективного опыта.

Почти десять лет спустя, в 1946, этот акцент был радикально преобразован прямой отсылкой к фрейдовскому влечению к смерти, что позволило полностью покончить с ясперовскими положениями. Таким образом, Лакан в “По поводу психической причинности” рассматривает аффективные расстройства в связи с паранойяльным знанием [connaissance paranoïaque]: “мы видим, что первичное Я, по сути отчужденное, связано, в первую очередь, с жертвой – в сущности, самоубийством” 14. Здесь параноидно-шизоидная и депрессивная позиции Мелани Кляйн представлены в одном предложении. Лакан схватывает форму примитивного жертвоприношения в игре fort/da и прятках, которые являются самыми первыми играми для детей. “Любой может видеть эти игры, но никто до него не разглядел в их повторяющемся характере повторение всех разлук и отлучений от груди, которые ребенок предполагает в этих играх. Благодаря Фрейду, мы можем продумывать их как первичное выражение постоянного самоотречения, что пронизывает всю историю психического развития” 15. Он напоминает психоаналитическому движению, неистово увлеченному развитием Я, про направление, которое Фрейд определил, как возвращение к неживому, обращаясь к нему как к скандированию (ритмическому членению). Он также поправляет точку зрения Мелани Кляйн в ее поспешном желании редуцировать влечение к смерти к агрессивности против другого. Примитивное жертвоприношение – это жертва субъекта; это отношение к Другому, который является параноиком. С этой точки зрения, меланхоличный суицид представляется как эквивалент немотивированного убийства на параноидной стороне; это структурная точка, в которой субъект показывает себя, поскольку он полностью захвачен жертвоприношением, без какой-либо возможности обращения за помощью.

В 1953 году Лакан представляет гипотезу бессознательного, структурированного как язык. В “Функции и поле речи и языка в психоанализе” он схватывает отношения гегелевской диалектики в самом механизме первоначального обозначения вещи. В этом отношении, показательна деятельность субъекта в fort/da. Называя пустоту, созданную отсутствием матери, с помощью чередования присутствия и отсутствия катушки, субъект разрушает ее как объект, но в тот же момент он повторением этого же действия создает объект вновь. “Теперь мы способны понять, что в этот момент субъект не просто справляется со своим лишением, принимая его, но возводит свое желание во вторую степень. Ибо его действие разрушает тот объект, который оно само заставляет появляться и исчезать, предвосхищая и разом провоцируя его отсутствие и присутствие. Таким образом, его действие негативизирует [éternisation] силовое поле желания, становясь объектом для себя самого” 16. Fort/da — уже не просто скандирование, но настоящая основа субъективного здания желания. Меланхолия, суицидальное жертвоприношение, отождествляется со смертью субъекта, который именует(ся) [se nomme] в тот самый момент, в котором себя увековечивает. Поэтому субъект превращает себя в чистого субъекта вечности желания. Нарциссизм больше не является основанием меланхолии, в ее основе лежит лингвистический паразит. Если быть более точным, то нарциссическое жертвоприношение подчинено символическому жертвоприношению.

В июле 1963 года Лакан обращает особое внимание на то, что связывает нарциссизм и объект фантазма, на этот несократимый остаток господства символического над воображаемым, в связи с тем фундаментальным расстройством, которым является меланхолия. В пересечении образа, который он представляет суицидальным импульсом, меланхоличный субъект представлен как хрестоматийный пример импульса, готового вос-соединиться со своим собственным бытием:

Однако сам факт, что […] объект [а] этот укрыт за нарциссическим образом i(a), […] вынуждает его [меланхолика] пройти, так сказать, сквозь собственный образ, […] чтобы там, внутри, достичь, наконец, того объекта, объекта а, […] справиться с которым он бессилен и чья пропажа толкнет его на самоубийство… 17

В мании же, которую Лакан связывает с меланхолией, Лакан говорит, напротив, о ‘не-функционировании’ объекта а, которое производит, таким образом, субъекта, который больше не имея никакого балласта в цепочке означающих, рассеивается в полете мыслей.

Таким образом, мания и меланхолия определяют два различных пути разделения желания и его причины. Идентификация с бесконечной вечностью [éternisation] желания вложена в абсолютную связь субъекта и его причины, что подтверждает синдром Котара, в котором субъект становится “бессмертным – подобно желанию” 18.

И, наконец, десять лет спустя, в 1973 году, Лакан пересматривает проблему меланхолии в «Телевидении», в тексте, имеющем ключевое значение для теории аффекта. Мания теперь понимается как “возвращение того, что было отвергнуто в языке, в реальном” 19, и даже как отказ от обязанности говорить хорошо, как “отвержение бессознательного, шаг к психозу” 20. Мания определяется уже не через нарциссизм, а непосредственно как отвержение бессознательного живым существом. Это не означающее появляется в реальном, но “то, что отвергнуто в языке”, а именно прибавочная жизнь [plus-de-vie], которую символическое помечает эффектом умерщвления. Если мы проводим различия между йазыком и языком, то мания – это переполнение, более не сдерживаемое действием языка, который является бессознательным. Такое новое определение того, что еще в 1938 году было предложено Лаканом как “специфическая недостаточность человеческой жизни”, стало более удовлетворительным. Задуманная еще с тех пор, в соответствии с моделью преждевременности, жизненная недостаточность достигает полноты в определении Лаканом мании как возвращения в реальном того умерщвления, которое налагается языком на человеческое существо.

Таким образом, ориентация лакановского учения о меланхолии становится абсолютно ясной: он подходит к ней не через аффект печали, а через ее отношение к акту суицида. Касательно мании, это не-функционирование объекта а, не-извлечение этого объекта, что провоцирует, вместе с отказом от любого кодирования jouissance бессознательным, возвращение в реальном наслаждения, которое вторгается и жертвует организмом.

Итак, с одной стороны – акт суицида, с другой – отказ от бессознательного. Каким образом они могут быть связаны? На основании той бинарной системы в учении Лакана, которая была развита Ж.-А. Миллером: акт и бессознательное. 21 Акт всегда располагается в контексте отвержения бессознательного. Таким образом, мания и меланхолия представляются нам как две стороны одной медали: passage à l’acte в меланхолии соответствует маниакальному рассеиванию субъекта в йазыке. Тут проходит ясное различие между лакановской ориентацией и пост-фрейдистами: акт и отвержение бессознательного связаны с субъектом, а не с организмом. Оба полюса в аффективных расстройствах предполагают наличие лингвистического паразита в говорящем существе.

Именно через выбор jouissance, и даже, как подчеркнула Колетт Солер 22, выбора сделанного jouissance, и разыгрывается участь субьекта, связанная с судьбой его выбора. Заново установив это, мы теперь можем перечитать первые тексты Фрейда, чтобы разобраться в том, почему современные психоаналитики так заинтересовались аффективными расстройствами и их влиянием на развитие Я.

Перечитывая Фрейда

Впервые Фрейд публично  заговорил о меланхолии в работе «Скорбь и меланхолия» (1915). Он говорил на эту тему на собрании Венского психоаналитического общества в декабре 1914 года 23 и отправил первый экземпляр этой работы Карлу Абрахаму в марте 1915 года. По сути, он дал ответ на работу своего студента, который настаивал на важной роли орального объекта в аффективных расстройствах 24. В своей переписке Фрейд подчеркивает, что наиболее важным моментом является статус субъекта, а не роль объекта. В своем тексте 1915 года он предлагает новое определение, которое находит своё выражение в следующих словах: “Тень объекта пала на Я, которое могло бы быть теперь оценено особой инстанцией как объект, как покинутый объект” 25.

Для начала стоит отметить, что после этого параграфа очень детально разрабатывается противопоставление истерической и нарциссической идентификации. Фрейд подчеркивает, что та нарциссическая идентификация, которую он видит в работе над меланхолией, существенным образом напоминает ту, которую он выделил в шизофрении. Объект, покинутый субъектом, больше не принадлежит к категории Sachen, это объект, который приходит на место das Ding, всегда уже утерянной Вещи. Нарциссическая идентификация с das Ding, которая заявляет о себе в чистой форме в меланхолии, разоблачает ту связь, которую субъект устраивает с вещью: “Анализ же меланхолии показывает, что Я может убить себя только тогда, когда в результате возвращения себе объектных катексисов оно может обращаться с собой как с объектом, когда Я может направить на себя враждебность, относящуюся к объекту и представляющую собой первоначальную реакцию Я на объекты внешнего мира”. 26

Именно в этом смысле Фрейд мог примирить возвышение объекта в любви и суицидальный раптус в виде двух моделей крушения (субъекта) под натиском объекта. В этих двух случаях объект возвышается до достоинства Вещи. В случае меланхолии Я идентифицируется с той ненавистью к себе, о которой Фрейд говорил в «Недовольстве культурой», которая является знаком фундаментального расщепления субъекта. Благодаря этому у Фрейда 1915 года чувствуется душевный подъем, как и в январе 1895 года: Die Melancholie bestünde in der Trauer über den Verlust der Libido (меланхолия заключается в скорби по утрате либидо) 27 – она “заключается в утрате либидо как такового”. Физиологическую метафору внутреннего кровоизлияния, о которой вспомнили вновь в 1915 году, следует понимать как кровоточения субъекта во время его расщепления, в момент первоначальной реакции Я против самого объекта внешнего мира.

В работе «Я и Оно» Фрейд представляет другую версию меланхолической идентификации. Основываясь на пересмотре своей теории идентификации, которая была представлена им в главе 7 работы «Психология масс и анализ человеческого Я», Фрейд снова анализирует Я, “оцениваемое внешней инстанцией”, которую он определяет как Сверх-Я, что, в свою очередь, является наследником идентификации с мертвым отцом. И хотя только тогда Фрейд впервые публично заговорил о меланхолии 28, о связи между субъектом меланхолии и идентификацией с мертвым отцом он размышлял уже с 1916 года. В одной из рукописей по метапсихологии под названием «Филогенетическая фантазия: о трансферентных неврозах», которая оставалась до недавнего времени неизданной, он писал: “Скорбь по первобытному отцу проистекает из идентификации с ним. Мы установили, что такая идентификация является предпосылкой для механизма меланхолии”. 29

Называя инстанцию, которая участвует в драме меланхолии, Сверх-Я, Фрейд проводит параллель между группой меланхолий и наблюдающей инстанцией, которая уже была определена (вычленена) в паранойе. Во всех случаях “[Сверх-Я] – первая идентификация …. которая имела место”. 30 Последующая дифференциация между ними привела к определению особенной роли отца в этом мире идентификаций.

Итак, идёт ли речь об идентификации с Вещью, или же об идентификации с мертвым отцом? Пост-фрейдисты колеблются, и в отношении меланхолии говорят о “расстройствах идеалов”. Чтобы следовать за Лаканом, мы должны рассмотреть оба варианта, но с разных углов, со стороны Вещи и со стороны отца.

Для этого мы должны понимать, что тот особый способ идентификации с отцом, который играет важную роль в психозах, Лакан обозначил термином форклюзия. Это тот механизм означивания, что позволяет таким путем вернуть jouissance, которое и есть Вещь, которое обрушивается на Я.  Эта связь с Вещью и является следствием форклюзии Имени-Отца.

И так, мы можем опустить некоторые данные, где нарциссическая идентификация является промежуточной формой между неврозом и психозом, согласно степени истощения Я. В Филогенетической фантазии Фрейд уверенно помещает паранойю, шизофрению и меланхолию в рубрику нарциссических неврозов. 31 В этом же тексте нарциссическая идентификация лежит в основе и шизофренической, и меланхолической идентификаций. Когда Фрейд проводит различия между психозом и нарциссическим неврозом в 1924, то это происходит в крепелиновской традиции определения двух главных групп психозов, чтобы утвердить дифференциацию продуктивных феноменов, производимых в каждой, а не для того, чтобы изолировать одну форму от другой.

Под конец нашего путешествия по учению Фрейда, давайте остановимся на том факте, что существует две презентации меланхолической идентификации, которые являются двумя сторонами одной медали. Фрейд обнаруживает психотическую идентификацию с мертвым отцом и, в то же время, первоначальную взаимосвязь с Вещью. Меланхолический субъект претерпевает оценивание внешней инстанцией, потому что он разделен своим же собственным jouissance, которое детерминировано форклюзией Имени-Отца. Нападая на себя, субъект одномоментно свидетельствует, о регистре символической идентификации, отмеченной форклюзией, и о регистре наслаждения. Попытки пост-фрейдистов отделить древнейший опыт утраты в ребенке от иллюзорных толкований взрослого всего-навсего являются попытками разделить эти два регистра. Фрейд в Письмах к Флиссу определяет навязчивое отношение субъекта к опыту получения удовольствия термином Vorwurf, осуждение, обвинение, упрек, и только потом выделяет чувство бессознательной вины. 32 Желая отделить оценивание (внешней инстанцией) от jouissance пост-фрейдисты не понимали, что имеет отношение к субъекту. В то же время нигде более вопрос “Что есть я?” не является более очевидным наряду с ответом из реального: “Я нахожусь на месте, с которого провозглашается, что «вселенная есть изъян в чистоте Не-Бытия»[…….] Оно именуется Наслаждением, а его-то отсутствие и сделало бы вселенную тщетной”. 33 В случае смелых сердцем форклюзия не ждёт прошествия лет или развития Я для того, чтобы ребенок начал галлюцинировать или мог позволить себе умереть. 34

Раз уж мы обосновали, что меланхолия является формой психоза, мы можем продолжить изучение ее развития в качестве страсти к жизни.

Меланхолия как страсть к жизни: боль существования и нравственная трусость

В своих работах Лакан обращается к чувству депрессии в силу разных причин и различными путями. И правда то, что каждый раз, когда мы затрагиваем творчество, религию, искусство или науку, с нами рядом находится и меланхолическое недоверие к миру. Как аффективная реакция, страсть к жизни, меланхолия коллективизирует так же эффективно, как и ненависть, и утверждается в самых высоких социальных формах. Лакан подчеркивает ее ключевую роль в буддизме, где базовым основанием является “боль существования”. Таким образом он превращает меланхолию в “боль в чистом виде”, которую может испытать любой мечтатель и “находясь в состоянии незнающего усталости возрождения, проникнуть в тайну боли существования”. 35 И это нормально, когда нам приходиться задуматься: “что наша ежедневная жизнь должна существовать постоянно”. 36

Через пятнадцать лет, по ту сторону от коллективизирующих перспектив религиозного дискурса, Лакан признает, что депрессивный аффект может быть нормальным по совершенно иной причине. Он нормален до тех пор, пока в силу структурных причин, связан с нашими попытками уклониться от разговоров о нашем отношении к jouissance.

В этом отношении, грусть определяется как трусость: “Грусть — ее обычно называют депрессией, полагая носителем ее душу […]. Но ведь это вовсе не состояние души, это просто-напросто моральный изъян, или, как выражался Данте, да и Спиноза тоже, грех, то есть нравственная трусость, существующая, по сути дела, в координатах мысли”. 37

В своей статье о депрессии Серж Коте выделяет значимость отделения объекта от фаллического jouissance занятого в депрессивном аффекте. 38 Нарциссизм субъекта пробуждает утрата фаллического блеска, а не утрата объекта: “Эта не-значительность объекта, вместе с истощением нарциссизма, без сомнения сопровождается потерей наслаждения, но именно наслаждения фаллического”. 39 Что отделяет депрессию от меланхолии и разрывает их общность, так это тот факт, что в меланхолии на карту поставлен объект а и отсутствует какая-либо фаллическая пунктуация. Когда субъект выступает против невозможного, зафиксированного в отсутствии существования сексуальных отношений, то властное jouissance возвращается на место провала фаллического наслаждения.

На основе Телевиденья, мы можем провести различие между клиникой нравственной трусости и клиникой отвержения бессознательного. В первом случае это вопрос субъекта, определяемого на основании структуры языка, ключом к нему будет желание. Во втором – отвержение бессознательного отсылает к другому регистру, где умерщвление наслаждения увязано с рождением символического. В 1953 году Лакан определил эту зону следующим образом: “Поэтому поиски того, что существовало в субъекте до сериальных комбинаций речи, что предшествовало рождению символов, приводит нас, наконец, к смерти, откуда существование его черпает все свое смысловое содержание.”. 40 Тут речь идёт о том, что клиника совсем изматывается, если следует введению “депрессивного дискурса”. Сюда мы можем включить не только тот отдельный депрессивный феномен у взрослых, который вписывается в его историю и его симптомы, но также и важные депрессивные аспекты у ребенка. В таких случаях важно расспросить субъекта, но не в отношении бессознательного как дискурса Другого, а в отношении молчания влечения к смерти. В этом новом вторгающемся наслаждении, мы найдем указания, чего можно ожидать в определенные моменты жизни, во время возможных неприятных встреч, даже во время курса анализа. Наша гипотеза заключается в том, что такие моменты отторжения бессознательного имеют такую же характерную выразительность как и один “элементарный феномен”, который Лакан выделил, следуя Фрейду, в случае с Человеком с волками.

В эти моменты субъект сталкивается не с Другим означающим, но с местом буквы, ужасной вселенской библиотекой, из которой субъект был исключен как живое существо. Джордж Луис Борхес, человек заинтересованный буддизмом, написал историю об этих чувствах. В его известной «Вавилонской библиотеке» есть эпиграф великого меланхолика Бертона из его «Анатомии Меланхолии». Он выбрал упражнение, которое было предложено Бертоном для того, чтобы отвлечь меланхоличного субъекта и посвятить его в “сочетания из двадцати трех букв”. Библиотекарь Борхеса, который “готовится умереть” замечает: “Привычка писать отвлекает  меня  от теперешнего положения людей. Уверенность, что все уже написано, уничтожает нас или обращает в призраки” 41. Субъект Борхеса выводит свою меланхолическую уверенность с момента субъективного обнищания, которую налагает манера написания письма. Letter! Litter! Борхесу удается довести эту аксиому Джойса до целой истории. Он находит образ, который добивается этого в тот момент, когда тело библиотекаря ввергается во вселенную библиотечных книг и предается забвению, sicut palea (шелуха, пустая оболочка). Эта уверенность является противоположностью тому, чего Лакан желал добиться через ту другую практику письма, которая и есть психоанализ. Лакан подразумевал не что иное, как энтузиазм аффекта, который длится до самого конца.

Итак, давайте подведем итоги проделанной работы. У Фрейда есть две версии идентификации меланхоличного субъекта: в «Я и Оно» — идентификация с мертвым отцом, в «Скорби и меланхолии» — идентификация с Вещью. Мы увидели, что пост-фрейдисты искали путь отделения первоначального опыта утраты от иллюзорных конструкций, связанных с виной, которая указывает на отца. В лакановской перспективе, подобное стремление представляется ошибочным, поскольку это скорее вопрос связывания регистров психотической идентификации и jouissance без обращения к какому бы то ни было органодинамизму, сначала ссылаясь на нарциссизм, а потом на тело как таковое. И, наконец, мы разместили грусть среди аффектов человеческого бытия (living being), в пределах этики религиозных социальных связей и вне их, а так же страсти бытия (passion being) [l’être] на фоне практики письма [letter].

Примечания:

  1. Widlocher, D., Logiques de la depression, Fayard, Paris,1983
  2. Klein, D., “Psychiatric Reaction Patterns to Imipramine”, American Journal of Psychiatry, No. 119, 1962, pp. 432-38.
  3. International Colloquium on “Les Nouvelles orientations dans les troubles de l’humeur”, 5-9 April 1987; summary in the review, Psychiatrie.
  4. Lacan, J., “Position of the Unconscious”, Écrits, The First Complete Edition in English, transl. B. Fink, Norton, New York/London, 2006, pp. 703-25.
  5. Jacobson, E., Depression, International Universities Press, 1976, p. 171.
  6. Widlocher, D., Logiques de la depression, op. cit., p. 116.
  7. Ey, H., Hallucination et Délire, Alcan, Paris, 1934, cited in “Presentation on Psychical Causality”, Écrits, The First Complete Edition in English, op. cit., p. 134.
  8. Lacan, J., “Presentation on Psychical Causality”, ibid.
  9. Widlocher, D., Logiques de la dépression, op. cit., p. 232.
  10. Ibid., p. 233.
  11. Cтатья Ж.Лакана «Семейные комплексы в формировании индивида», вошедшая в 8 том Франузской энциклопедии.
  12. Lacan, J., “Les Complex familaux dans la formation de l’individu”, Autres écrits, Seuil, Paris, 2006, p. 81.
  13. Ibid.
  14. Lacan, J., “Presentation on Psychical Causality”, Écrits, The First Complete Edition in English, op. cit. p. 152.
  15. Ibid.
  16. Жак Лакан, “Функция и поле речи и языка в психоанализе”, стр. 88.
  17. Лакан, Семинар X, Тревога, стр. 417.
  18. Лакан, Семинар II, Я в теории Фрейда и технике психоанализа, стр. 338.
  19. Лакан, Телевидение, стр. 41.
  20. Ibid.
  21. Miller, J.-A., “Jacques Lacan: observations sur sa conception du passage à l’acte”, Actualité Psychiatrique, (January 1988).
  22. Soler, C., Seminar of the Department of Psychoanalysis of the University of Paris VIII, Clinical Section and Further Research, University Year, 1987-1988.
  23. Strachey, J., from the introductory notes “Mourning and Melancholia” in Freud, S., Standard Edition of Freud’s Complete Psychological Works, Vol. 14, Hogarth Press, London, 1961, p. 239.
  24. Laurent, É., “Le comité castration”, Ornicar ?, Issue No. 16.
  25. Фрейд, 3 том 10-томного собрания сочинений, стр. 217
  26. Ibid, стр. 220.
  27. Freud, S., Standard Edition of Freud’s Complete Psychological Works, “Draft G – Melancholia. Extracts from the Fliess Papers”, Vol. 1, p. 201. Наш перевод этого черновика доступен по ссылке.
  28. Ibid., “The Ego and the Super-Ego (Ego Ideal)”,Vol. 19, pp. 28-9.
  29. Freud, S., A Phylogenetic Fantasy: Overview of the Transference Neuroses, Harvard University Press, Boston, 1987, pp. 18-19.
  30. Freud, S., “The Dependant Relationships of the Ego”, Standard Edition of Freud’s Complete Psychological Works, op. cit., Vol. 19, p. 48.
  31. Freud, S., A Phylogenetic Fantasy: Overview of the Transference Neuroses, op. cit. p. 32.
  32. Antonio Quinet de Adrade, “Forclusion et incroyance”, Lettre Mensuelle de l’Ecole de la Cause freudienne, Issue No. 65, p. 14.
  33. Лакан, Ниспровержение субъекта и диалектика желания.
  34. Отсылка к “Сиду” Корнеля: “Я молод, это так; но если сердце смело, Оно не станет ждать, чтоб время подоспело.” (Действие Второе, Явление Второе).
  35. Lacan, J., “Kant with Sade”, Écrits, The First Complete Edition in English, op. cit., p. 655.
  36. Ibid. p. 656.
  37. Лакан, Телевидение, стр. 40-41
  38. Cottet, S., “La belle inertie”, Ornicar ?, Issue No. 32, Spring 1985, p. 68.
  39. Ibid., p. 79.
  40. Лакан, “Функция и поле речи и языка в психоанализе”, стр. 90.
  41. Тут и далее цитаты используется из перевода по ссылке

Ваш комментарий