Христианизм

Третьей причиной наших сложностей с потусторонним миром является христианская перспектива всей западной цивилизации. Между нами и потусторонним миром стоит фигура Христа, каким себе его представляли Отцы Церкви. “Именно для этого, как говорят они, Христос спустился в Ад, чтобы нам всем не нужно было туда спускаться” (16). Позже и Лютер скажет: “Воскресение Христа стало залогом того, что все, усопшие в Нем, физически воскреснут, как Он” (17). Покуда в сердце растёт вера в Христа, “день изо дня Смерть слабеет и лишается собственных сил, пока полностью не пропадет и не исчезнет насовсем… Через Него… мы похороним смерть и навсегда с ней покончим, так что о ней уже никаогда ничего не будет слышно” (18).
Но Орфей и Дионис спускались в Аид, чтобы спасти своих близких: Орфей — Эвридику, а Дионис — свою мать Семелу. У Геракла были задачи, которые ему необходимо было разрешить. Эней и Одиссей совершали нисхождение в поисках советов от “отцов”: Эней — от Анхиса, а Одиссей — от Тересия. И в “Лягушках” Аристофана Дионис спускается в Аид, чтобы вернуть в Афины искусство трагедии. Но Иисус своим нисхождением в Аид и последующим воскрешением аннулировал его. Благодаря ему все христиане навсегда освобождены от необходимости спускаться в потусторонний мир. Лазарь стал примером для всего человечества, и мы все должны воскреснуть. Вечная жизнь состоит в уничтожений потустороннего мира, но не в жизни в нем. Как Павел писал в своем “Послании к Коринфянам” (15:15), свободно цитируя пророка Осию: “Танатос, где твое жало? Аид, где твоя победа?” (19).
“Павел использует слово победа лишь три раза — и все эти три раза приходят именно на этот один параграф”, в котором он возвещает христианскую мистерию — уничтожение смерти (20). И разве в этом трубном возвещении о сокрушении мы не слышим слов дочери Стикс Ники-Победы (nike, nikos), все еще наполненных ненавистью её матери? Покорение Аида приводит к уродливому воображению: жала скорпионов, змеи, мухи и инфернальная саранча (21), и кнуты, которые ранее относились к мифологеме Гекаты. Подобный грубый язык может свидетельствовать о столь же грубой цели раннего христианства — о стремлении разрушить бастион тогдашнего политеизма, Аид.
Сон также мешает благовещению Павла. Он противопоставляет сон и изменения: “Говорю вам тайну: не все мы умрем [в тексте Хиллмана вместо ‘умрем’ стоит ‘уснем’, хотя в рамках мысли этой книги эти глаголы синонимичны], но все изменимся” (Послание к Коринфянам, 15:51). Как мы знаем, сон и смерть — братья-близнецы, и потому уснуть значит войти в царство смерти, чтобы, возможно, видеть сновидения и заполняться психикой. Но, вместо этого, мертвые должны восстать “в мерцании глаз”. Меняться значит не спать, и спать значит не меняться. Христианский путь искупления не проходит через сон. Для психологии это значит следующее: всё то, что происходит во время сна и в сновидениях, не стоит рассматривать с христианской точки зрения искупительного изменения.
Давайте попробуем разобраться о каком изменении говорил Павел. Он использовал слово allagensometha “перевод”, которое также содержит коннотации бартера и обмена. Оно не о движении из одного места или состояние к другому, оно об отказе от или откладывании этого, чтобы получить то. Согласно некоторым комментаторам этого высказывания, “произошло радикальное перемещение от psychikon к pneumatikon” (22). Это изменение есть нечто подобное “одухотворяемой душевности” (23). Чтобы восхититься с Богом в воздухе (Послание к Фессалоникийцам, 4:17), мы должны стать духовными, одухотворенными. Победа над сном и смертью — это часть большого христианского замысла об обмене души на дух.
Восхождение требует оставить позади не только плоть и кровь, то есть thymos, желания которого стоят души. Павел идет дальше Гераклита (или же нет), потому что мистерия христианского восхождения обменивает psyche (душу) на pneuma (дух). Мы платим духу своими душами (24). Победа христианства над потусторонним миром, в тоже время, является потерей души.
Нисхождение Христа очень ярко представлялось в воображении первых христиан. Второе послание к Тимофею (1:10), апостол Варнава, и Юсти́н Му́ченик предполагали, что победа над смертью осуществлена воскрешением Христа (25). И потусторонний мир будет уничтожен не в конце времен, но уже разрушен. Смерть и воскрешение Христа были поглощены классической мифологемой nekyia, но уже не нисхождением, а descensuskampf, ведь Христос опустошил Аид, или, согласно еще одной версии, принудил Танатоса скрыться за собственными вратами. Таким образом Христос оказался более великим, чем самый великий из человекобогов, Геракл, который согнал Гадеса с трона, но не опустошил все царство Аида вместе с самой смертью, как это сделал Христос (26).
Одним из результатов этой борьбы с потусторонним миром стала дьяволизация Танатоса. Неясная чёрная крылатая фигура, которая согласно некоторым языческим мифам бывает приветливой, стала “последним врагом” (Послание к Коринфянам, 15:26) и персонификацией принципа зла. Потусторонний мир был полностью морализирован, а смерть приравнялась греху. И, согласно одному из психологических правил, совершенный грех приписывается тому, что вызвало это действие. Происходит проецирование. Моральным оправданием уничтожения врага является сама деструктивность этого врага.
И потому христианский образ ада является проекцией адского образа в христианстве. Он, должно быть, находиться в диком помешательстве относительно того, насколько неудачный обмен был произведен. Были потеряна душа, глубина, потусторонний мир, и персонификации воображения в обмен на идеализированные одухотворенности верхних небес.
Только лишь потерей Христа можно вернуть потусторонний мир, но уже как гибель, муки и ужас. И этот ужас ведет к совершенно новой проблеме потустороннего мира как мира дьявола. Боязнь дьявола (а какая еще реакция может быть в отношении подобного невыносимого образа?) свидетельствует о его близости, которая также свидетельствует о страхе потери Христа. Видимо фигура дьявола насаждалась с помощью страха. Образ дьявола все еще бродит среди наших страхов в бессознательном, вместе с там же скрывающимся латентным психозом, но мы все еще обращаемся к христианским методам морали, благих намерений, общности и детской наивности для искупления нашего страха, вместо традиционного нисхождения в него, nekyia в воображение.
Временами возникающий вновь, по крайней мере в видениях Иова, потусторонний мир все еще сохраняет ассоциации со статическими определениями классических мифов. В Откровениях утверждается, что в загробной жизни грешник все еще греховен, а нечистое все еще нечисто. Только те, кто с Христом, спасены, те же, кто без Христа, потеряны в потустороннем мире. Христианское мировоззрение, благодаря этому ловкому ходу, одновременно и избавляется от потустороннего мира, и пугает им, как альтернативой христианскому пути. Необходимо выбирать между христианством и потусторонним миром. Ну, и кто же выберет кошмар?
Сновидения, для которых потусторонний мир является домом, также стали антихристианскими. И, действительно, в Новом Завете они играют сравнительно незаметную роль (27), подобно тому, как слово psyche пропустило вперед слово pneuma (28). Глагол спать вообще не встречается в Новом Завете, а слово сон встречается лишь три раза у Матфея. Сновидения могут быть лишь откровениями мира ночи, искушениями племени демонов Сатаны. Или же, в лучшем случае, их стоит понимать как откровения духа, то есть в контексте верхнего мира. У иудеев был Шеол, и сновидения могли быть услышаны, но когда у жены Пилата было сновидение (Маттфей, 27:19) о судьбе Христа, к нему никто не прислушался. Христианизм и потусторонний мир предстают противоположностями, и мы предоставлены положению, в котором христианское сознание и психологическое сотворение души, посредством взаимодействия со сновидениями, загнаны в противоречие.
Именно согласно этой оппозиции мы можем пересмотреть упорное недовольство Юнга фигурой Христа. Поглощенность Юнга этим образом выражалась различными способами: и биографически, и теологически, и алхимически, но, возможно, стоит взглянуть на это архетипически. Юнг ощущал эту неизбежную оппозицию христианства и потустороннего мира, и пытался затемнить фигуру Христа с помощью Гермеса-Меркурия. Он не зашел достаточно далеко, чтобы разглядеть Гадеса, но он определил Гермеса-Меркурия архетипом бессознательного в противовес Иисусу, архетипу сознательного (CW, 13:99). Этот выбор Гермеса-Меркурия как psychopomp’a к потустороннему миру отдает эхом “Гимна к Гермесу” Гомера, в котором этот Бог называется “безупречным посланцем к Аиду” (29).
Эту попытку Юнга затемнить фигуру Иисуса необходимо понимать в категориях сотворения души, в соответствии с признанием того, что только через восстановление потустороннего мира, уничтожить который должен был Иисус, и может произойти сотворение души посредством нисхождения к смерти, которое является столь привычным в методе психотерапии. Я понимаю эту борьбу Юнга как столкновение двух архетипических обязательств: отвергающего потусторонний мир христианского мировозрения и сотворения души, которое обязательно происходит там.
Аниэла Яффе, чье отзывчивое и прилежное понимание идей Юнга не находит сравнения среди остальных его последователей, писала: “психологический путь индивидуации в своей перспективе является подготовкой ко смерти” (30). Если в этом и состоит конечная цель фундаментального терапевтического принципа у Юнга, тогда процесс индивидуации души направлен к потустороннему миру. И тогда любая теологическая фантазия о воскрешении может быть защитой от смерти, как и каждая психотерапевтическая фантазия “перерождения”. Тогда и любая интерпретация сновидения, которая транслирует его образы в контекст дневной жизни, является защитой от души.

16. Тертуллиан, De Anima, 55. Сам Тертуллиан был одним из тех Отцов Церкви, которые не придерживались подобной точки зрения, но в своей привычной гениальной манере он резюмировал мнение большинства представителей поддерживающих подобное видение. Тертуллиан настаивал на том, что “не каждому открыты небеса” и что “единственным ключом открытия Рая является кровь вашей собственной жизни”. Другими словами, согласно Тертуллиану, Христос не создал безопасного и проверенного пути своим нисхождаение в Аид.
17. Лютер, “Комментарии к Первому Посланию к Коринфянам”, 28:202
18. Idem, 206-207
19. В Септугиане слово “hade” из “Книги пророка Осии” переводится как Шеол, в отличии от других переводов Библии.
20. The Interpreter’s Bible. Corinthians; Galatians; Ephesians (Nashville, Ten.: Abington Press, 1953), 10:253.
21. International Critical Commentary, First Corinthians, 2d ed. (Edinburgh: T.&T. Clark, 1929), p. 378
22. Ibid, p. 375
23. Interpreter’s Bible, loc. cit.
24. C некоторыми заключениями относительно конфликта душа\дух можно ознакомиться в моем эссе “Peaks and Vales: The Soul/Spirit Distinction as Basis for Difference between Psychoteraphy and Spiritual Discipline”. Также стоит ознакомиться с комментария Оригена к Первому Посланию Петра и выкупу духа ценой души, Huidekoper, Christ’s Mission, pp.87-88
25. Barnabas 5:6, Justin, Apol. 1, 64
26. S.G.F. Brandon, “The Personification of Death in Some Ancient Religions”
27 H. Schar, “Bemerkungen zu Traumen der Bibel” in “Traum und Symbol” (Zurich: Rascher, 1963). pp. 173-79
28. Cлово psyche лишь 4 раза упоминается в “Посланиях Апостола Павла”. Во всем “Новом Завете” слово pneuma встречается в 5 раз чаще, чем psyche.
29. Гомер, Гимн к Гермесу
30. A. Jaffe, “Bilder und Symbole aus E.T.A. Hoffman’s Marchen ‘Der Coldene Topl’” in “Gestaltungen des Unbewussten”, ed. C.G. Jung (Zurich: Rascher, 1950)