Материализм

Мы уже отметили различия между подземным и потусторонним мирами, и обратили внимание на то, что слово бессознательное имеет тенденцию приукрашивания этой разницы благодаря приданию натуралистичного вида психическим событиям. В подобном взгляде можно увидеть архетипическую фигуру, обладающую огромным влиянием на наши психологические установки, а также законы, правительство и язык. В нашем сознании и в нашей цивилизации мы по-прежнему остаемся близкими Риму. В Древнем Риме, Богиня Теллус, ставшая позже terra mater, была одновременно и матерински земной, и, в то же время, одной из богинь нижних миров, объединяя в себе и области природы, и мир мертвых (1). Психологические основы понимания римской культуры как материалистичной и неимагинитивной, вероятно, заключаются в её влиянии.

Теллус обладала рядом удивительных характеристик. Например, она не была супругой Бога Неба, как это обычно обстоит в мифах, и, на самом деле, сложно найти какого-либо бога, который бы ей соответствовал. И вместе “с Церерой они были неразделимы”, а имя Цереры связано и с созданием, и с развитием, а не только со злаками (2). Они обе участвовали в обрядах погребения, но, в то же время, были богинями плодородия и брака. Беременная корова была священным животным Теллус, и принесение коровы в жертву обнаруживает столь мало параллелей в обрядах других народов этого мира. Жертва проходила в середине апреля — это был фестиваль убийств скота, крови, мяса, кишок, созревания и развития посреди зеленых просторов всходящих посевов. Смерть, в данном случае, представлялась в рамках циклов плодородия. Но никакой мир духа и смысла не откроется у поверхности земли, в которую хоронят тела.

Великая Мать — не каменная статуя в музее. Она — модальность сознания, существующая в привычках нашего мышления и наших чувств. Она — наш материализм. Подобное объединение материи и матери не является чем-то случайным или шутливым (3). Ведь она есть модус сознания, который связывает все психические процессы с материальными, используя образы души ради физической реальности. Каждый раз, когда мы направляем сновидение к дневной жизни, мы укрепляем её влияние. Каждая интерпретация сновидения согласно вопросам хлеба-и-масла “реальных” плоти и крови является материалистичной.
Её роль в психологии экстраординарна, как будто бы она была её единственным божеством. И я не имею ввиду лишь этот повторяющийся мотив возращения к образу матери-и-дитя как ключа к пониманию человеческой души, но также и искушенных психологов предыдущих двух поколений, которые приписывали ей практически всё: реки, океаны, растительность и животных, любовь, жизнь и смерть (4). Но сегодня, осторожно применяя метод Аристотеля поиска истинных подобий, мы способны вернуть океаны и реки Океану и Посейдону, а также обратить внимание на мужскую фигуру и силу Эроса, и на то, что Дионис является богом-покровителем растительной и биологической жизни и детства, и на то, что в некоторых пантеонах, например Египетском, земля персонифицировалась мужской фигурой.

Не только религия, как многие могут сказать, происходит из вопроса о смерти. Но также и психология, ведь только перед лицом смерти мы способны не только задаваться вопросами о душе, но и погружаться в неё, и чувствовать её, чтобы вообразить как же нам всё таки заботиться о ней, независимо от того будет ли это связано с древними пирамидами и религиозными могилами или же ритуалами и системами современной психологии. Если воображать душу эпифеноменальной фантазией создаваемой мозгом или нервной системой, или же выводить из молекулярных биохимических соединений, а также утверждать, что сновидение является отображением внутренних интенций вовне на поведение социальных, исторических и физических энергий, тогда наилучшей философской перспективой понимания души и её грёз будет материализм. И, когда мы связываем образы сновидений и язык сновидения с влияниями, например, других людей, чувственных впечатлений и воспоминаний прошлого — мы все еще находимся в рамках материализма, даже если не используем подобных выражений. Материализм может скрываться за границами гедонизма, сенсуализма, бихевиоризма и ассоциализма, а также любых других характерных признаков, по которым мы научились определять его. Материализм происходит всегда, когда мы не принимаем сновидение как автохтонный образ, sui generis [своего рода] создание души. Лишь душа ответственна за создание сновидений. И, похоже, эти “мы”, ищущие каузальные условия сновидений, сами состоим из того же материала, что и сны.

Психологический материализм не стоит противопоставлять индивидуальному субъективизму, или же личной собственности на Самость, что скорее стоит назвать психологическим капитализмом. Перечисленные варианты — это все тот же материализм. Он также постулирует трансцендентные основы, от которых зависит душа и к которым в перспективе направляют сновидения. Материализм в психологии нельзя преодолеть с помощью христианства, которое пренебрегает сновидениями, душой и потусторонним миром, как мы вскоре об этом узнаем. Пантеистичная психология развития и экологического движения также не будет подходящим ответом, так как с ней приходит и новый культ великой матери, который начинается в почитании физического тела и thymos’а.

Но, тем не менее, материализм в психологии можно преодолеть благодаря совершенно иному способу “овеществления”, “чувствования” и “учитывания” жизни. И под тем качеством, которое заменит значимость физических ощущений, я подразумеваю глубину. Я имею ввиду, что нет ничего более значимого чем смерть, и когда на ней основываются наши психологические размышления — материализм лишается своих материнских основ. Материализм начинается не с Демокрита, и не с Маркса — его отправной точкой является архетип управляющий нашим видением психических событий, то есть нашим видением смерти, потустороннего мира и сновидений.

Пока в нашей психологии доминирует архетипическая мать, мы будем понимать сновидения только согласно ей, и будем толковать их согласно её замечаниям. Например, сновидения будут соответствовать замечаниям Геры о социальной реальности, проблемам жен и мужей, и семей в мире дня; или же будут соответствовать практичным возможностям Кибеллы и восприниматься как источники предсказания решений жизненных проблем. Архетипическая мать, подобно Гере во множестве мифов, усиляет героическое сознание эго, требуя от него решения коллосальных задач. В Риме погибшие гладиаторы покидали арену через Врата Цереры, направляясь обратно к матери, которая привела их в этот мир (5). Считать сновидение загадкой, которую необходимо разгадать, разрешить — есть также проявление архетипической матери. Когда сновидение — это загадка, тогда рядом присутствует Сфинкс, а там где Сфинкс — есть и герой, взявший свою мать в жены.

“Великая Мать Земля” — это также и практика психологии, в которой сновидения возвращаются в природу посредством натуралистичных интерпретаций. Но ведь и сама “природа” есть лишь психологическая перспектива, одна из фантазий души и воображаемая топография, чьи определения изменялись в течении веков, в соответствии с переменами в архетипических доминантах времен (6). Западная история раскрывает множество подобных фантазий: природа как часовой механизм, как враг, как дикая и прекрасная просьба стать одомашненной или же нетронутой и девственной, как гармонический ритм, как полная клыков, зубов и борьбы за выживание, и как лик Бога. Мы не можем говорить о сновидениях как о природе или же понимать их природно, по крайней мере, пока не будет определено какое именно понимание природы предполагается.

Еще одним из воздействий великой матери на наши сновидения является материализация их в личный мир. Как отметил Карл Юнг (CW 9:159), психологии матери никогда не лишаются персоналистичного взгляда. Но мертвые — это не персоны, и eidola потустороннего мира — это не части чьей-либо личности. Они — это безкровные, бестелесые, безкостные образы и души более не слитые с личными жизнями.

Персоналистичное приуменьшение потустороннего мира было фундаментальным для эпикуреизма — философии популярной в Древнем Риме (7). И снова мы тут встречаемся с воздействием Теллус. Несмотря на то, что в эпикуреизме смерть занимала важное место в размышлениях о том, как прожить жизнь хорошо, весь потусторонний мир был лишь моральной аллегорией личных страхов (в основном, смерти) и желаний (превозмочь смерть). То, что Фрейд позже опишет как фантазии о всемогуществе и стремления к бессмертию, уже предзнаменовалось в эпикуреизме. Эпикуреизм учит тому, что можно жить без фантазий о жизни после смерти, если научиться различать эмоции и не считать реальными те фантазии (simulacra), которые они проецируют на образы потустороннего мира. Только материальный мир, представленный в туманных ощущениях, является действительно реальным и только здравое взаимодействие и подражание этому миру может быть разумным стремлением. Чтобы стать счастливым, необходимо жить в мире без иллюзий, особенно без иллюзий о сверхъестественном, являющихся в худшем случае предрассудками о потустороннем мире. Всё — это атомы, мимолётные мгновения. Лучшее, на что мы способны, это найти мирное пристанище в компании схожемыслящих друзей.

Подобный рационалистичный материализм выдерживает сравнение с теорией сновидений Фрейда (о фигурах сновидений как отожествлениях со страхами и желаниями, окончательно сводимым к ощущениями боли и удовольствия) и даже в большей степени с философией смерти, охватившей нашу цивилизацию. Для римлян-эпикурейцев смерть значила лишь отсутствие всех чувств: то, что не могло быть ощутимым — не было реальным или же просто не существовало. Его современные проявления утверждают: “Для меня нет смерти. Пока я существую, нет смерти; когда есть смерть, меня более нет. Так зачем же скорбить. Лучше жить”. В Риме или тут мы находим подобные замечания касательно практичного устраивания личной жизни во вселенной, которая же является либо случайностью, либо же определенностью (любой из двух сторон все той же рациональной, материальной монеты). И потому наиболее адекватной психологией считается эго-психология, смягченная дружбой с другими эго-центриками, поскольку глубина вне эго есть лишь его проекция.

Теперь мы подходит к заключению относительно материалистичного взгляда, который выводит психологию смерти от Теллус, а не от Гадеса. Существует забавная связь между ощущениями реальности потустороннего мира и ценности души. Ведь когда мы не обладаем живым вообращением о потустороннем мире, происходит некое сглаживание, и даже деперсонализация, столь приятная для эпикурейского сообщества или даже дружбы, или того, что сегодня называют “близостью”. Когда все меньше потустороннего и глубин, тогда жизнь становится все более горизонтального разбросанной. Материалистичный взгляд заканчивается в подобии пустоты. Царство Гадеса сегодня лишь духовный вакуум, так как его миф и образы были названы иррациональными simulacra, фантазиями страха и желания. И всё завершается депрессией, что указывает на то, что преобладающая хоть и скрытая депрессия нашей цивилизации частично является ответом души на потерю потустороннего мира. Когда человек в депрессии приступает к терапии и анализу своего бессознательного, он может, благодаря Фрейду, снова открыть потусторонний мир. Глубинная психология, несмотря на признание научного материализма и почасового преклонения перед великой матерью, тем не менее выполняет основную функцию религии — соединение индивидуума посредством ритуала с миром смерти.

Итак, борьба за освобождение от матери происходит каждый раз, когда мы можем двигаться в направлении менее личных, менее природных, менее моральных, менее родственных и менее социальных концепций. Opus contra naturam, которым определяется психологическая работа, в первую очередь является opus contra maternam, и не личной матери, которая опять же будет лишь её ловушкой, но материалистичных философий натурализма и персонализма. Освобождение психической реальности от её естественного ума требует размежевания потустороннего мира Гадеса от мира Теллус и от подземного мира.

1. Lexx, «Tellus»; W.W. Fowler «The Religous Experience of the Roman People» (London: MacMillan, 1933); G. Dumezil, «La Religion romaine archaique» (Paris: Payot, 1966)
2. Dumezil, La Religion, p. 113
3. Berry, “Mother”
4. В “Великой Матери” Эриха Ноймана любая женская фигура или любой женский образ становились “символами” “Великой Матери”. Если чье-то исследование завершается результатами подобного рода, например, когда все данные свидетельствую об одной доминантной гипотезе, тогда пришло самое время задаться психологическим вопросом об этой гипотезе. Конечно, везде будет находиться именно “Великая Мать”, если этот архетип доминирует в восприятии исследователя. То, что психология является герменевтичной дисциплиной занимающейся значимостями и интерпретацией значений, ведет к тому, что не существует никаких объективных данных независимых от взглядов исследователя. И тогда психолог вынужден будет видеть собственные мифы в своем материале.
5. Eva Neumann, “The Masked Dancer” (Philadelphia: St. Joseph’s College Press, 1965’)
6. R. Lenoble, “Esquisse d’unne histoire de l’idee de Nature” (Paris: A. Mitchel, 1969)
7. D. Konstan, “Some Aspects of Epicuren Psychology” (Leiden: Brill, 1973)