Об Отношении к Сновидениям

Обсуждая тему отношения к сновидениям, следует перейти через наш мост на ту сторону, сторону потустороннего мира. Если пройти по этому мосту, то наше сознание окажется полным песен, оно окажется сознанием направляющимся в ночь, в её боль и её утешения или же станет сознанием Персефоны, восхищением самой погоней за образами в их самых глубинах, в которых можно встретится с мудростью Гадеса. Это тёмное отношение проникает повсюду, даже если образы сна были отлиты из солнечного света. Сновидения — это дети Ночи, и потом нас следует смотреть на их яркие дневные образы через всё те же туманные очки. Потому наша работа в сновидениях не связана с ожиданием Aurora consurgens (алхимического трактата), ведь Аврора-Эос (богиня зари) предпочитает героев, потому будит их. Нам же необходимо противоположное — возрождение Смерти. Вместо обращения к сновидению ради нового шага, ради предвидения и предупреждения об опасностях и регрессе, необходимо постоянно двигаться вниз: вначале, ощущая беспомощность, но позже, когда глаз привыкнет к тьме, обнаружится рост неожиданного и радостого. Эта беспомощность обнаруживается уже в тот момент, когда мы только обращаем внимание на сновидение. Мы замечаем помутнение сознания, из-за которого сновидение кажется совершенно чужим и непостижимым. Прометей и Пандора, тот кто помогает и та которая надеется, остаются на другом берегу.
Сознание перестанет полагаться на своё зрение, ведь жертвоприношения “божествам мертвых совершались с отведенным в сторону лицами, не смотря, лишь слушая…” (48). Потусторонний мир шепчет, ведь в нём не обнаружить эмоционального tymos’а. Этот мир действительно далёк от этих шумных положений терапии, которая вначале вызывает боль и предлагает прокричать её, чтобы проявить архетип рождающегося ребёнка. Такая терапия, как и консультирование, как и обучение перцептивного восприятия, подготавливают эго к жизни, но работа сновидения, как мы уже могли заметить, ведёт иным путём.
Источник вашего восприятия может переместиться от глаз к ушам, а потом к чувствам осязания, вкуса и обоняния, так что вы начнёте воспринимать всё больше и больше в частностях, но всё меньше и меньше в общих чертах. Вы начнёте всё больше замечать эту животную проницательность, на которой основывается ваша рефлексия, которая направляет вашу рефлексию.
Переобучение собственным чувствам, обучение их настройке и контакту с ними, разнюхиванию и вкусу, в соответствии со скрытым и незримым чувством самого образа, которое и придаёт образу смысл — это может ослабить наш основанный на чувствах материализм, причём ослабить в самом его источнике.
Чувственное воображение восстанавливает в образе его примат психической основы чувств. Натуралистическим заблуждением является восприятие собственных чувств лишь с уровня телесных ощущений. Это заблуждение подобно вере в том, что видеть образы — значит воображать, а слышать музыка — значит обладать музыкальным слухом. Именно образ делает возможным его ощущение.
Всё вышесказанное переворачивает с ног на голову то, чему нас учила психология еще со времен Аристотеля, что образы рождаются из наших ощущений, а душа построена из кирпичиков нашего чувственного опыта (дневных остатков). Как только мы лишили наши ощущения буквальности, а также восприняли свои чувства метафорическими режимами восприятия, именно тогда мы оказываемся по ту сторону моста, откуда сможем посмотреть назад и увидеть эту очень прочную кирпичную структуру, в которой мы проживали свои жизни, структуру, которая была искусственной защитой от души, структуру, которую можно назвать как “реальность определенная антропоморфизмом” (49).
Этот непростой шаг всё еще выглядит эзотерическим или оккультным. Но теории о сновидениях, чтобы полностью отражать сновидения, должны выглядеть странными для бодрствующего сознания. Теория Фрейда была удивительно непопулярна. Секс — был “чем-то слишком” для его ровесников, его поколения. Первое издание его книги так и не было прочитано. Теория Юнга была слишком сложна, ввиду её интеллектуальных требований — нужно было не только изучать его теорию, но еще и комфортно чувствовать себя в истории всеобщей культуры, уметь различать символы и архетипы. Его основные работы до сих пор не особо читают. Во время своего зарождения, теория Фрейда была извращенной, а теория Юнга — сложной, но теперь они принимаются как данность.
Так как взгляды, отраженные в этой книге, ведут своё происхождение и от Фрейда, и от Юнга, потому они оказываются шокирующими и сложными, но уже из-за перспективы смерти. Кроме своего происхождения, эта книга добавляет еще одну причину для отвержения. То, что предлагает эта книга, является слишком неправдоподобным, непрактичным и воображаемым. Этот подход обусловлен территорией его происхождения, хтоническим, далёким воздушным миром, который является измерением, отсутствующим в себе, и который потому не может быть правильно представлен. Этот мир может быть лишь теневой перспективой, опустошающей иные представления. То есть, он может быть только убийцей.
И Фрейд, и Юнг пытались предложить в своих работах позитивное знание психики. Они различными путями способствовали науке, знанию чего-то о сновидениях: их природе, структуре, динамике, символах, языке, стремлениях, внутренних механизмах и смыслах. Эта же книга, напротив, пытается выработать отношение к сновидениям, в котором любое позитивное знание оказывается движением мира дня, нарушающим сновидение и причиняющим вред душе. Когда мы верим, будто бы знаем что-то о незримом, тогда мы оказываем на гиблом пути. Сегодня мы пожинаем урожай тёмных иллюзий позитивного знания предыдущего века о природе, которая любит скрывать (как писал Гераклит). Мы думали будто бы знаем незримое: атомы, клетки, геномы, — мы оседлали коня высокомерия, и сегодня может уже не быть пути обратно. Если же мы верим в позитивное знание о сновидениях или же о психике, разве мы не скачем по всё тому же гиблому пути, но уже на столетие позже, анахронистически пользуясь теми взглядами, которые уже считаются несостоятельными в отношении природы. Работа с неизвестным требует отношения незнания, которое позволяет феномену самому говорить за себя. Феномен сам способен оградить нас от заблуждений. И так, еще раз подчеркну эти два принципа: темное видение, благодаря которому наше свечение оказывается неуверенным; и аккуратность в отношении того, что есть — метод, который Лопез-Педраза охарактеризовал как “придерживаться образа”.
Отсутствие в этой книге позитивного знания, её очевидное пренебрежение к фактам, статистическому расчёту, фальсификации высказываний и исторической достоверности, и даже к данным и примерам, может сильно контрастировать с тем, что делали Фрейд и Юнг. Но разве они не поступали также ради построения своих теорий сновидений? Нет, каждый из них придерживался ясной метапсихологии, на которой и основывались их методы анализа сновидений. Там, где они создавали ясную и связную системы, мы взамен предлагаем последовательную перспективу в духе специфической мифической сферы, в духе потустороннего мира. Вместо ясной психологической теории, мы предлагает последовательное психологическое отношение.
Различие между ними состоит в том, что психологическое отношение более скромно в своих амбициях и более смело в практике. Наша перспектива позволяет сновидениям принадлежать любой теории (Фрейда, Юнга, кого-угодно), потому что метапсихологические истории, объясняющие сновидения (их природу, функцию, динамику, символизм), не связаны с самим сновидением и его образами. Любая теория может оказать подходящей пока она не нарушает последовательную потустороннюю перспективу сновидения как образа. Мы же придерживаемся скорее тактики — имагинитивной работы созидания души посредством сновидения. Не заморачивайтесь стратегией. Потусторонний мир — это не теория, и даже не история. Потусторонний мир — это скорее мифическое пространство, в котором важна лишь психика и ничего более. Последовательный подход будет соответствовать этому образо-чувству психической реальности, независимо от более продуманных теорий о психике (Фрейда, Юнга, или же кого-то другого).
Наша метапсихология пронизана фантазией и мифом. Она утверждает такие несистемные непознаваемые вещи как глубина, душа и смерть. И потому наш подход оказывается скован в своих амбициях. Какую теорию мы можем создать, если мы не способны даже описать базовые термины своего словаря? Мы собираемся принять участие в сражении без указаний от штаба, как если бы не было ни штаба, ни плана сражения. Нас следует искать скрытый смысл, нам следуем голыми руками бороться с каждым сновидением, решиться на поиск собственного пути от образа к образу, не иначе как с помощью собственного воображения и мифической перспективы, без теоретических целей, описывающих процесс работы и его завершение. Когда у нас нет теории, нам остаётся опираться на само сновидение.
И сейчас различия нашего и фрейдистского с юнгианским подходами становятся наиболее заметны. Я имею ввиду, что отношения между сновидением и воспоминаниями, или анамнезом сновидца в нашем подходе отличаются от упомянутых ранее. Хотя фрейдисты всегда уделяли особо внимание сновидениям, у юнгианцев же были категории “больших снов” и “инициирующих сновидений”, которые они использовали как определяющие и предсказывающие образы (50), но ни те ни другие не совершали столь радикального шага подобного нашему. Они помещали сновидение в пациента и его жизнь, мы же помещаем пациента и его жизнь в сновидение. Наш же первый психотерапевтический шаг — вообразить пациента в сновидении. Его дневные истории считаются пространством воображения его сновидений, а его проблемы — следующими аналогиями его образов. Эти образы оказываются психическим фоном сновидца и его психической реальностью, что мы, как терапевты психики, считаем нашим единственным предметом интереса. Наша теория образов указывает на то, что нам некуда примкнуть пациента кроме как к его образам, к его “материалу”. Эта теория образов предписывает нам оставаться вместе с пациентом в потустороннем мире, воздерживаться от метапсихологических целей, которым может служить сновидение: развитию эго, интеграции, социального интереса или индивидуации.
Также нам стоит отказать от анамнеза ради истории конкретного случая, отказаться от обычного создания социальной действительности и личного опыта, в который можно было бы поместить сновидение. Для нас же никакая из ранее перечисленных целей не может быть важнее самого сновидения, а также не может помочь с его пониманием. Сновидение необходимо сохранить, сберечь от связываний с миром дня, которые разрушают образы. Нашим анамнезом может быть только само сновидение, и тогда мы начинем понимать своего пациента через его сновидения, снизу, обращаясь к его психике, а не к его реальной жизни. Подобное отношение само создает потусторонний мир c самого начала и инициирует анализ — превращает его в нисхождение в неизвестное пространство.
Во тьме подобной инициации, двое людей инстинктивно стараются идти вместе. Это соглашение формирует, подобно эросу перед смертью, нечто отличное от переноса эмоций прошлого, нечто отличное от любви между учеником и учителем, между пациентом и доктором, но действительно редкое и необъяснимое чувство, появляющееся благодаря мистерии образа.
Я не знаю, что это за тип любви, но его нельзя свести к более известным формам любви. Возможно, это опыт эроса в танатосе. Возможно, это тот мистический эрос, о котором Платон писал в “Федре” — эрос мистерий и инициаций души, или же им может быть тот творческий эрос, который всегда даёт о себе знать при приближении к душе, сам миф Эроса и Психее, который проживается в наших эмоциях (MA, pp. 49-111). В работе сновидения присутствует некая любовь, какой бы не была её природа. Мы чувствуем, что сновидения в отношении нас обладают хорошими намерениями, что они поддерживают и толкают нас вперед, что они понимают нас лучше, чем мы сами понимаем себя, что они расширяют нашу чувствительность и дух, и продолжают создавать нечто новое для нас. Это ощущение любви самих образов к нам пронизывает аналитические отношения. Назовём её имагинальной любовью — любовью, которая основывается на отношениях с образами через образы, любовь, которая проявляется в воображаемом ответе партнёров (аналитика и пациента) процессу воображения сновидения. Возможно, таковой является платоническая любовь? Она подобна любви старика, обычным личным воспоминаниям, понемногу стираемым надвигающейся смерть, но которые всё еще остаются глубокими, весёлыми, нежными и внимательными.
“…Старикам должно пытаться, «Здесь» и «там» — не так важно; Мы должны быть незыблемы и незыблемо Перемещаться в иные глубины…” — писал Томас Стернз Элиот. Давайте вообразим стариков исследователями образов, любовниками сновидений, подобно Просперо, который вместо Фердинанда оказался в объятиях Миранды, или же плывущий в Византию. Такая любовь не только ведёт к объединению, которому нас так утомительно учили. Когда мы любим, мы желаем исследовать, видеть глубже и шире, углубить сложность, которая усиливает интимность.
Только представьте терапевтические сессии, которые дают место материнской, детской, сексуальной вине, которые достаточно поздно обращаются к личным сражениям, которые теперь ведутся в семье, которые позволяют быть депрессии и головным болям, от которых пациент желает исцелиться. Только представьте психотерапию, которая живет в мире сновидений. Представьте это постепенное и окольное погружение в личную историю пациента и кризисы его развития. Мы придерживаемся непрямого пути анамнеза, следуем извилистому пути сновидений, предоставляем стопам сновидений самим прокладывать этот путь. Те события из прошлого пациента, которые понадобятся душе, сами появятся в необходимое для этого время. Все элементы его истории (51): мать и отец, прошлые влюбленности и сегодняшние страдания, — всё это появляется в терапии через сновидения, через их образы. То, о чем мы будем спрашивать при первой встрече, будет сновидением, и тем, с чего мы будем начинать все следующие встречи, будут сновидения. Всё это ведёт терапевтические встречи к психической земле потустороннего мира, тому фону, к которому относятся как прошлое, так и теперешнее.
Часто сновидения забывают о том, что некоторые события сновидец считает своими травмами, будто бы им вообще не важны те проблемы, которые привели его в терапию. Сновидения уже стирают личную память жизни. Для терапии это возвращение к травматическим событиям и страданиям может значить восстановление героического эго. Забвение — таков образ действий потустороннего мира, и это значит, что мы не будем поддерживать пациента в его воспоминаниях, что мы стремимся растворить его воспоминания в сновидениях.
Начинать со сновидений — не столь уж и радикальный шаг, как бы это не звучало. Мы можем лишь подчиниться платоническому факту природы. Согласно Платону и некоторым современным бихевиоральным исследователям, сновидение предшествует сознательной жизни. По сокращениям мышц и паттернам мозговой активности у животных во время сна, ученые пришли к выводу, что животные также видят сновидения. Ввиду наличия подобных поведенческих сигналов у человеческих детей и зародышей, существует гипотеза о том, что они проходят через процессы аналогичные, если не идентичные, взрослому сну. Еще до того, как мир дня заявит о себе, сновидение уже занято своей работой не только фактически, но и эволюционно (52). Психика предшествует своим проявлениям в социальной и внешней жизни. Душа воображает задолго до тех событий, в которых мы пытаемся её представить.
Несмотря на все различия между практикой классической психотерапии (Фрейд, Юнг) и тем подходом, который мы описываем в этой книге, мы и они одинаковым образом полагаемся на метод обращения сновидений к мифам по ту сторону сновидений. Мы и они предлагаем понимание, которое восстанавливает сновидение к наиболее универсальной и глубокой метапсихологии мифа, потому наши работы, как и было отмечено в первой главе, являются лишь эпистрофами.
Мифом, к которому мы все восстанавливаем сновидения, является один и тот же миф потустороннего мира. Он является общей основой глубинной психологии, в которой сновидения всегда играли важную роль. Тем не менее, Фрейд и Юнг пытались перевести мифическое на язык концептуального, превратить потусторонний мир в бессознательное. Первый шаг в мире дня ведёт к дальнейшим концептуализациям: вытеснение, противоположность, эго, либидо, и всё дальше от сновидений и мифа. И потом приходят очередные мифы: Эдип, Эрос и Танатос, первобытная орда, герой, пара анима/анимус, унус мундис и четырехсторонняя самость. Каждый из них создавал космологии и метапсихологии мифических принципов.
Фрейд и Юнг осознавали, что они занимались чем-то подобным, но они не могли позволить мифам остаться мифами, а Юнг особенно старался разработать ясный мифический режим, основанный на его персонифицированных архетипах. Они не могли освободить себя от психологического концептуализирования, и потому они стремились воспринимать миф метапсихологически (тогда как мы стремимся воображать нашу метапсихологию мифически). Они переводили мифы в принципы высшего порядка, а сновидения стали для них иллюстрациями этих принципов. Они использовали сновидения в качестве позитивных подтверждений их теорий, и в этом качестве сновидения способствовали развитию науки психологии и её высокому знанию психологических законов. Такое отношение к сновидениям как к “эмпирическому материалу” могло и не быть основным в их терапии, но именно подобное отношение к сновидениям мы обнаруживаем в их работах о сновидениях. Даже когда мифы связывались со сновидениями, эта связь использовалась для демонстрации их отношения, для раскрытия того факта, что миф работает в психике. Сновидения подтверждали их метапсихологические теории.
Именно сейчас наши представления начинают давать трещину, которая разделяет классическую психотерапию от нашей, и которая может привести в пропасть, так как она же разделяет две эры сознания. Их сторона обладает намного большей величиной, kein Vargleich; но их удивительный гений ограничен позитивистскими позициями медицинского эмпиризма. Их гений не мог освободиться от своего исторического периода. Они воображали мифы позитивно, то есть систематично, объективно, основательно и буквально. Ситуация Эдипа провозглашалась всемирным фактом, а архетипы считались инстинктивными стандартами. Но либидо — это не теория, а факт. Самость — это не убеждение, а факт. Потому основания их теорий сновидений стоит называть метафизической мифологией, которая лишилась “меты” ради “физических” подтверждений, а также лишилась “мифа” ради буквализма их “логий”.
Теперь миф, с которым мы связываем сновидение уже не может быть весомее самого сновидения. Ни сновидение, ни его основания в потустороннем мире не могут выступать подтверждениями друг друга. Всё, что мы утверждаем о сновидении не может основываться ни на опыте, ни на мифе. Миф не может служить основой для чего-либо, он лишь открывает врата. Мы остаёмся в перспективе глубины, и у нас под ногами нет ничего иного кроме как самой глубины. Мы понимаем глубинную психологию буквально, потому что глубина — это метафора, у которой нет дна.
Последнее предложение предыдущего абзаца отражает расхождения между основателями глубинной психологии и нами, следующими за современным герметичным и небуквальным духом. Им требовались основания, но тем не менее они знали и порой замечали, что этими основаниями были образы, столь же невесомые как и фантазия. Потому нашим подходом работы со сновидениями могут быть лишь безосновательные утверждения, и, подобно каждому сновидению каждой ночи, предложения самим себе принять “безосновательную ткань их восприятия”. Образ — это психика, и его нельзя обратить ни к чему иному, кроме как к собственному воображениею.
Этот последний раздел главы о практике является упражнением на воображение, а не интерпретацию. А эта последняя часть этого последнего раздела пытается резюмировать цель всей книги — предоставить отношение к сновидениям, оберегающее работу свершаемую ими в душе. Порой я возвращался к старым способам обсуждения сновидений, объясняя возможные “значения” сновидений и символичность их образов. Но, как я предупреждал читателя, этот способ необходим для книги о сновидениях. И, кроме того, каждый из нас желает обладать какими-то знаниями.
Если, со временем, мы вспоминаем о сновидении, которое когда-то имело некую ценность для нас, и когда мы всё больше задумываемся о нём, то обнаруживаем в нём всё больше смыслов, всё больше разнообразных пути, которыми оно нас ведёт. Любая определённость, к которой мы однажды приходим, превращается в нечто туманное и невыразимое с каждым последующим возвращением к этому сновидению. Глубины даже простейшего образа действительно неизмеримы. Этот бесконечная, всеобъемлющая глубина является одним из способов, которыми сновидения демонстрируют свою любовь.
Так как мы не может познать сновидения в том позитивном русле, который нам привычен, то мы, в ответ собственную фрустрацию, на формирует к ним свое отношение. Вместо расширения знаний о сновидениях, мы погружаемся все глубже и глубже в сновидения, разбираясь со всё более проницательными и тонкими формами исследования. Наше отношение ведёт к герметичному подходу. И потому наше настойчивое подчеркивание неясности сновидения не является ни обскурантизмом, ни циничным отчаянием, опускающимся от незнания рук, а также не является и романтическим laisser aller, желающим любви и удивления от сновидений. Всё иначе, эта тьма сновидений вынуждает к детальным исследованиям и тяжелой работе. Займитесь этой работой, встретьтесь со сновидениями, без злых намерений, не опирайтесь на положения тех неподходящих теорий из учебников дневного мира, в которых сновидения подгоняются под определенные системы психологических знаний.
Я не считаю сновидения частью психики, элементом некоего списка из памяти, восприятия, эмоций и прочего. Сновидения — это сама психика, работающая над душой, созидающая её. Мы не обладаем достаточным пониманием этой душевной работы, потому что мы не находимся полностью в пространстве души. Мы не “мертвы”, мы не являемся полностью психическими, когда уходим из потустороннего мира ради того, чтобы вернуться к другим частям нашей души, подобно тому как написано в учебнике.
Потому нашей задачей является ни интеграция сновидений и сна в психологическую систему, которая могла бы предложить вам позитивное ощущение знания о них, но увидеть эти системы “сновидениями”. Мои аргументы в этой книге выглядят еще одной теорией (теорией о нескольких душах, обнаруживаемых в разных местах), но они направлены на то, чтобы поддержать то отношение к сновидениям, которое способно жить после крушения желания знать. Тогда мы сможем разделить сновидения и нашу дневные стремления их сбора. Тогда мы сможем позволить нашему желанию умереть в образах сновидения, которые и являются его единственными предположениями.
Несмотря на то, что Фрейд и Юнг всю свою жизнь уделяли внимание человеческой тьме, и рассматривали психику областью глубин, но психотерапия (включая фрейдистскую и юнгианскую) становилась всё более и более включенной в жизнь. Психотерапия поддерживала прикрепленность психики к жизни, и потому использовала сновидения ради их же применения в жизни. В своём неумеренном оптимизме психотерапия все более и более предавала глубины, открытые её основателями. Если современный человек находится в поисках свои души (как писал Юнг), то эта душа частично растеряна в самой жизни. Попытки современной психотерапии связать сновидения с жизнью только лишь усиливают эго, но платят за ценою души. Такая психотерапия следует thymos’у, а не psyche. Потусторонний, близкий к смерти, аспект каждого комплекса также является местом неизменной сути психического, местом возможного восстановления души. Потусторонний мир и его образы обладают глубинными тайнами и, в конечном счете, становятся главным ориентиром для того, кто заинтересован в созидании души.
Так как сновидения является стражами нашего сна, тогда и наша (ваша и моя) работа со сновидениями также должна оберегать эти глубины, в которых рождаются сновидения: родовые, мифические, имагинальные, — а также оберегать то скрытое и незримое, что определяет сами наши жизни. Сновидения — это бдительные братья Сна, братство Смерти, вестники и хранители приближающейся ночи. И наши отношения с ними должны быть подобны самому Гадесу — они должны быть принимающими и открытыми, но также и неотступно стремящимися к глубине, созвучными ночному, туманными, а также они должны обладать беcстрашием холодного ума, который способен предложить приют в своем доме неизлечимым условия человеческого бытия.

Январь 1972 — Декабрь 1977

48. Kerenyi, Heroes, p. 283.
49. Jung, Letters, ed. G. Adler & A. Jaffe, Bollingen Series (Princeton: Princeton Univerctiy Press, 1973) 1:214
50. «Инициирующим сновидением» в юнгианской терапии считается то первое сновидение, которое сновидец предлагает к анализу. Это сновидение может присниться в ночь перед первой аналитической сессией, или же после неё, одним из недавних сновидений, которое сновидец вспомнил, или же одним из его детских снов. Такое сновидение считается диагностическим и прогностическим, свидетельствующим о происхождении проблем и о том, из чего они состоят. Этим сновидением инициируется терапию. Именно в этом аспекте юнгианская терапия помещает сновидца в его же сновидение, именно тут воспоминание сновидений предшествует анамнезу сознания. Но, в последствии, юнгианцы не следуют этому подходу. Хотя и из инициирующего сновидения создаётся тотем, знаковый символ самого анализа, но последующие сновидения разбираются в контексте жизни пациента, его проблем и его процесса инивидуации. Со временем, это инициирующее сновидение снова просматривается в толпе остальных сновидений. Сначала это сновидение является переполненным смыслом, так как в начале анализа история пациента, его анамнез, еще не был создан. Но, вместе с растущим контекстом его жизни, он вбирает в себя и само инициирующее сновидение.
«Большим сновидением» же считается некое космическое, крайне символичное сновидение, сновидение-откровение. Оно предполагает надличностное испытание сновидца и не считается компенсацией его повседневной жизни. Но, несмотря на это явное различие между личной жизнью (анамнезом) и большим сновидением, ему все равно не выдается статус психического образа. Наоборот, «большое сновидение» считается явлением духовного порядка. Его считают голосом самости, а не образом души, на него откликаются действием, а не воображением. В его случае личность не рассматривается в образе психологически. Его не считают отражением потустороннего мира, а субъективной и метафорической аналогией, обладающей высоким звуком. Но, наоборот, большое сновидение считается representation collectif, символическим заключением о судьбе племени, предсказанием и основанием новых путей. Подобный подход усиливает героическое эго, подвергая его внешним или же внутренним (шаманским) испытаниям. Я работаю с большими сновидениями также, как и с остальными, прорабатывая их как образы, а не как послания. На самом деле, любое сновидение, рассматриваемое как послание, ведёт к возможному риску создания большого сновидения, превращая личность в великого сновидящего, наполняя его пророческой, шаманской и параноидной индивидуальностью.
51. С темой истории болезни и истории души стоит ознакомиться по книге товарища Хиллмана «Самоубийство и Душа».
52. Некоторые психотерапевтические школы слишком буквально понимали платоническую память, считая истинным анамнезом личности это возвращение в памяти к утробным водам, это воспоминания пренатальных сновидений. Я не предлагаю это миф, так как он снова идентифицирует священное эго с мифом (рождения) божественного героя.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *