Воспоминание и Забвение

Весь вопрос воспоминания и забвения можно пересмотреть с точки зрения архетипа Леты, которая, как вы знаете, является одним из элементов Орфической структуры: сновидения, сон, смерть и забвение. В романтизме Лета действительно играла поэтическую роль, но она также оказалась важным элементом развития глубинной психологии. Глубинная психология началась с исследований Фрейдом забытого (в истерии), а также ошибок и провалов в сознании, и свойственной ему легкой забывчивости (OPA, p.261). Юнг двигался в том же направлении, когда исследовал невнимательность в экспериментах с ассоциациями, а также когда обратился в своем исследовании культуры к коллективно забытым областям психологии (гностицизм, алхимия, мифология). Следуя Лете они оба пришли в потусторонний мир.

К сожалению, психология придает особое значение вниманию и воспоминанию. Дневные стремления к обладанию требуют “хорошой памяти”. Плохая память же оказывается еще более разрушительной для успеха, чем плохое сознание. И потому забвение стало признаком патологии. Но действительно глубинная психология, учитывающая архетипическую перспективу, способна увидеть в забвении также и служение некой глубинной причине. Она способна увидеть в этих ошибках и провалах дневного мира пути, по которым жизненные события уходят из личной жизни, и тем самым опустошают её. Мы должны каким-то образом прийти к лучшему соглашению с Летой, которая правила столько лет (и особенно в последние годы). Понимать её работу как патологию — значит совершать ошибочный шаг. Романтики лучше понимали Лету.

Карл Кереньи (7) в своей статье о Лете и Мнемозине предполагал, что в античности они обладали значением противоположным тому, которое мы придаём им сегодня. Тогда забвение могло значить бесплодный бег по жизни, подобный описанному в мифе о Данаидах, которые в Аиде пытаются наполнить пробитую бочку. В Данаидах мы можем увидеть очередную мифологему потустороннего мира о непроработаных, незавершенных душах (8). Этот бег по жизни ведет к неутолимой жажде жизни, к жадному питью вод забвения, которое усиливает это компульсивное желание новых приливов и отливов. Мы забыли не какой-то факт или же чье-то лицо, но саму архетипическую память, саму Мнемозину, мать задумчивого разума, одной которой могло бы быть достаточно для того, чтобы удовлетворить эту жажду. Подобное понимание Леты подтверждает нашу идею о том, что забытое из мира дня, из наших жизней, способствует возникновению иного типа воспоминания. Как только мы уводит наше внимание от потерянных битов информации, мы обращаемся к пустому и глубокому чувству, которое забвение оставляет в нас, которое является матерью размышлений.

Эти многочисленные примеры забывчивости в сновидениях (невнимательности, оговорки, неузнавание людей, опьянение, и само забывание сновидения) могут быть не только связаными со свидетельствами коплексов (которые возникают лишь при прочтении сновидения из позиции дневного сознания) или же строгим цензором наших границ, но также они могут быть способом достижения иной архетипической реальности (9). Сновидения, которые мы забываем, вероятно, сопротивляются памяти, которая одевает на них ярмо дневного мира. Они отказываются служить миру дня. Они не хотят усиливать дневное Эго за счёт собственного материала. Но чем больше мы увлажнены потусторонним миром (например, благодаря анализу), тем меньше сопротивление Леты. И сновидения тогда приходят чаще, потому что мы оказываемся в лучших отношениях с её Родом. Подобное родство забвения и сном указывает нам на то, что само сновидение является процессом забвения, удаления содержаний от жизни таким образом, что они уже не содержат в себе интереса для нас, а также позволением себе скользить, быть унесенным потоком, движением от Эго к Душе.

7. Карл Кереньи, Mnemozyne — Lesmosyne: On the Springs of Memory and Forgetting, Spring 1977, pp. 120-30
8. Eva Keuls, The Water Carriers in Hades: A Study of Catharsis Through Toil in Classical Antiquity (Amsterdam: Hakkert, 1974). I.M. Linforth, «Soul and Sieve in Plato’s Gorgias», Univercity of California Publ. Classical Philology 12 (1944)
9. Роберт Грейвз, «Греческие Мифы». Плутарх называл Диониса «сыном Леты». И под Летой в данном случае подразумевается нечто большее, чем просто опьянение. Мы снова обнаруживаем связь Диониса с Гадесом и миром мертвых.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *