Потусторонний мир и Психика

Согласно воображению Гомера, у мертвых нет ни phrenes, ни thymos, и потому они просят Одиссея о крови. Ахилл в Иллиаде говорит о том, что есть и чего нет в потустороннем мире: “… так значит, какая-то есть и душа (psyche) человека, В домах Аида, и призрак (eidolon); но жизненной силы (phrenes) в них нету” (OET, 59). Согласно Ониансу phrenes означает скорее сознание дыхания легких и их голос. Мертвые (за исключением Терезия) не обладают подобным сознанием возникающим при движении жизни в день и из него. Thymos, который мертвым необходим от живых — это пар крови, который те получают благодаря жертвоприношениям. (Вспоминаете “возвращение из мертвых” Фехнера, когда он съел ветчины? (43)) И даже позже, у Овидия, мертвые — это тени, которые бродят “бестелесыми, бескровными и бескостными” (44).

Но душа остаётся. Потустороннее царство — это мир души, совершенно психический мир. Душа — это единственное, что там можно встретить, ведь те, кого встречал Одиссей (Аякс, Антиклея и Агмемнон), называются душами, и их движения подобны сновидениям. Другими словами, потусторонний мир — это мифологическое описание психологического космоса.

Скажем прямо, потусторонний мир и есть психика. Когда мы говорим “потусторонний мир”, мы подразумеваем сугубо психическую область, в которой вся полнота жизни нематериальна, мертва для естественной жизни, и в то же время каждым очертанием, ощущением или размером подобна ей. Потустороннее Ба в Древнем Египте и потусторонняя психе у Гомера были цельной личностью, свободной от жизни. Это означает, что видение потустороннего мира радикально отлично от нашего опыта, что оно связано только с душой. И, чтобы познать душу в ее самых основах, для настоящей глубинной психологии, необходимо спуститься в потусторонний мир.

Было бы слишком рискованым сейчас совершить еще одно нисхождение туда, и, подобно культурному герою движущемуся через Этрусские могилы, по авестийско-зороастрийскому мосту Чинват, следуя вавилонским нисхождениям Иштар и Энкиду и по следам Эллинистически-Христианской nekyia описанной Диэтрихом (45), вернуться назад с авторитетными описаниями того мира. Подобный шаг был бы слишком героическим, высокомерным и лишним (46). Цель этой книги не в этом, не в сравнительной мифологии потустороннего, но в пересмотре сновидений согласно мифологии потустороннего мира.

Юнг прекрасным образом резюмировал основное указание, сообщаемое путеводителями (Египетским и Тибетским (47)) по “земле мертвых”, отметив, что они учат нас “первенству психики, единственной вещи, которую жизнь нам никак не поясняет” (CW11), или же как писал Бернет о психе у Гомера: “она не представляет ни малейшего интереса при жизни” (ERE 11:738) (48), также как и египетская душа-Ба “никогда не означает жизнь” (ibid) и возникает лишь в связи со смертью (49). Роберт Лоуи заключает: “Душа (то есть то, что функционирует после смерти, или же в сновидениях и трансах), не связанная с активной деятельностью жизни и сознанием людей, обычно спит согласно концептуальным представлениям наиболее примитивных сообществ” (50).

Именно в свете души нам необходимо рассматривать все описания потустороннего. Бытие в потустороннем мире означает психическое бытие — бытие психологическое, в котором душа первична. Фантазии и страдания потустороннего мира — это перенесенные в другое место описания психического существования. Образы потустороннего мира — это онтологические заключения о душе, о том как она существует в себе и для себя за границами жизни. Потому все движения к этой области смерти, являются ли они фантазиями об упадке, образами болезней в сновидениях, повторяющимися влечениями или же суицидальными стремлениями — все это мы видим как движения в направлении более психологического существования. Мы устанавливаем тесную связь между психикой и Танатосом, и, фактически, снова принимаем основное заключение последних лет жизни Фрейда.

Увлечение Фрейда Танатосом началось намного раньше и в более личной форме. Он был одержим своей смертью. И когда он стал приближаться к ней, и когда Танатос стал провлять себя в его теоретическом воображении, его стоическое терпении собственной смерти становилось все более и более показательным. Также как мы психологически исследуем описания потустороннего мира, мы можем посмотреть на психологические отношения со смертью в свете потустороннего мира. Еще со времен Фрейда, смерть преследует это профессию — сперва несколькими кубиками морфия для Фрейда, а позже и самоубийствами первых последователей Фрейда (Сильберер и Тауск) и Юнга (Хонеггер) (51). И самоубийства среди психиатров распространены до сих пор — согласно Уолтеру Фриману, медики наиболее склонны к самоубийству в сравнении с остальными профессиями, а на вершине списка самоубийств медицинских специалистов находятся психиатры (52). Согласно его исследованиям, с 1895 по 1965 официально заявлено о 203 самоубийствах американских психиатров, причем 81му из них было около 20-30 лет.

Смерть — фундаментальный страх этой профессии, но при этом она выступает в психологической работе наиболее активно используемой метафорой. Современный рост оптимистических терапий, которые сосредотачиваются на успешности, свободе, излечении и творчестве, является маникальной защитой от самой основы психотерапии, отреагированием провозглашенным терапией. Чтобы быть психотерапевтом и работать глубинно, необходимо тем или иным образом взаимодействовать с Гадесом.

Вмешательство Гадеса переворачивает мир вверх дном. Точка зрения жизни слабнет. Теперь происходящее видится не только глазами Эроса, человеческой жизнью и любовью, но и глазами Танатоса, холодными недвижимыми несвязанными с жизнью глубинами. Переворачивая всё вверх дном, мы соучаствуем в похищении Гадеса, которое, если мы вспомним, является не только психопатией, но и основной инициатической мистерией Элевсинских мифов. Это похищение угрожает целостности психологической системы лишая её сил, которые она черпает из человеческих взаимоотношений и естественного пути дочери Деметры (53). Оно забирает дочь у Деметры и делает её женой Гадеса — от естественной бытности рода, дарованной дочери её материнской жизнью, к психическому существованию в браке с чужим, отличным и не данным. И этот ошеломлящий опыт потустороннего мира, тем не мене, необходим. Этот вариант переживания потустороннего мира сокрушителен, и воспринимается как насилие, забирание из жизни и помещение в Царство, которое в орфическом гимне Плутосу описывается как “пустота дня”. И потому среди греческих эпитафий так часто отмечается, что вхождение в Аид — это “покидание приятного света солнца”. (54)

Архетипическая психология треугольника Гадес-Персефона-Деметра не остановилась в Греции (55). Части психологической мистерии Элевсина и сегодня важны душе. Мы соприкасаемся с опытом Персефоны во внезапных депрессиях, когда мы чувствуем себя захваченными чем-то отвратительны и холодным, когда мы чувствуем себя онемевшими, провалившимися из жизни, находящимися под влиянием незримой силы, от которой мы будем пытаться бежать, безумно биться об стену надеясь найти естественные объяснения и успокоения тому, что происходит в этой темноте. Мы чувствуем себя захваченными откуда-то снизу, и начинает думать о смерти.

Быть похищенными в потусторонний мир — это не единственный вариант переживания потустороннего. Существует множество вариантов нисхожения. Но, когда потусторонний мир вторгается в нашу жизнь подобным образом, тогда нам скорее всего известна мифологическая история, в которую мы оказались захвачены. Мы можем быть похищены в Аид, только когда удалились от зеленых полей Деметры на цветочные поляны в обольстительно невинных играх с друзьями. И тогда мир раскрывается. Когда земля под ногами пропадает, мы ощущаем только темную бездны отчаяния, но, опять же, это не единственный вариант переживания данного мифа.

Например, Геката во время похищении Персефоны, предположительно, все слышала или видела (56). Очевидно, что есть возможность быть свидетелем борьбы души без волнений Персефоны или горя Деметры. В нас живет темный ангел (Гекату порой называли angelos), сознание (а также ее называли phosphoros), которое сияет во тьме и является свидетелем подобных событий, потому что ему известно о них априори. У этой части нас есть априорная связь с потусторонним миром через лаящих собак, вредность, темные луны, призраков, мусор и яд. Её никто не сбрасывал туда — она всегда там жила, как Геката, которая в некой мере является богиней потустороннего мира. Благодаря такой точке зрения мы можем наблюдать свои собственные катастрофы с темной мудростью, которая ничего не ждёт.

Мне стоит заметить, что целью этих отсылок к Древней Греции является не воссоздание греческого взгляда на миф о Гадесе и Персефоне или на смерть, или на сновидения. Связывать сновидения с Гипносом, Ночью, Гекатой, Танатосом и Хтоном не значит создавать их культ или обозначить их местоположение в греческой культуре, но скорее предоставить им воображаемое местонахождение в нас. Мы создаем их воображаемый фон, их дом, мир в котором они найдут себе подобие. Единственным воображаемым местонахождением, которое у нас было до этого, была топология бессознательного Фрейда, которую тут мы восстанавливаем как психологический topos.

Более того, располагать сновидения в хтоническом потустороннем мире не означает того, что сновидения связаны только с Ночью и её детьми. Еще из Гесиода, мы знаем о том, что сновидения могут быть связаны и с Гермесом, а через него, как вестника богов, они могут быть связаны с любым из них (57). У множества богов и героев есть хтонические атрибуты и эпитеты, и потому нисхождение может происходить согласно множеству архетипических вариантов, а не только как в мифе про Персефону. То, что Гермес приносит сновидения и является единственным путем в Аид, как утверждается в гимне Гомера, возвращает нас к тому же topos’у — ведь даже если деятельность сновидений связана с Гермесом, то они, скорее, возникают благодаря хтоническому аспекту этого бога. Сновидения сами по себе не являются богами, и не являются посланиями от них, за исключением транслируемых Гермесом, особенно переплетенные пути которого столь же непостижимы и обманчивы как и глубины психики (58). Факт того, что сновидения приходят через Гермеса, может помочь нам воздержаться от их обожествления в психотерапие, или от понимания их как предсказаний, или же от веры в то, что благодаря гениальным толкователям мы сможем перехитрить бога, именем которого называют и их герметичную закрытость, и используемую для их раскрытия герменевтику.

43. Ветчина (мясо животного принесенного в жертву хтоническим божествам), приготовленная в маринаде из сока лимона (апотропический фрукт, сберегающий от смерти) и вине (жизненной силе Диониса), и сильно перченая (согласно Гераклиту в 98 фрагменте, души в Аиде ощущают запахи), стала “правильной пищей” для восстановления дезориентированного тела Фехнера. Тревога его духа сохранилась, и понадобилось еще полтора года и другой канал для его восстановления.
44. Овидий, Метаморфоза, 4:5б 443
45. Диэтрих, Nekyia (Leipzig: Teubner, 1893)
46. Любому герою, немеревающемуся совершить подобное путешествие, следует ознакочиться с маршрутом в книге S.G.F. Brandon’a “The Juggement of the Dead” (London: Weidenfeld & Nikolson, 1967)
47. Detlef-I. Lauf, Geheimlehren Tibetischer Totenbucher: Jenseitswelten und Wandlung nach dem Tode. Ein west-ostlicher Vergleich mit psyhologischem Kommentar (Freiburg in Breisgau: Aurum, 1975)
48. Необходимо понимать что у греческого слова psyche нет четкого значения, даже в эпосах Гомера, каковое есть у современных “психика” и “душа”: “… семантическая основа слова psyche меняется во всех поэмах Гомера, принимать, что у этого слова есть постоянное точное значение — опасно и ошибно…” — J. Warden “Psyche in Homeric Death-Descriptions”, Phoenix 25, no. 2 (Toronto, 1971). И не только у Гомера, но и позже в Афинах: “Я думаю, нам необходимо понимать что психологический словарь обычного человека в 5 веке был достаточно неясен, врочем, как и в любое другое время” — E.R. Dodds, The Greeks and the Irrational (Boston: Beacon Press, 1957). Eric Havelock (Preface to Plato, 1963) считает, что идеи Сократа о душе, как самосознании и субъективном мышлении, были кульминацией длительного развития вдали от psyche Гомера. Разделение Вальтером Фридрихом Отто двух использований Гомером слова psyche как связанной с жизнью, с одной стороны, и находящейся в экслюзивной связи со смертью и потусторонним миром, с другой, поддерживает теорию о двух душах. Его взгляда отличаются от взглядов Онианса (OET), которым я следую.
Двойное понимание Отто слова psyche не находит параллелей в современном использовании термином “психика” и “душа”. Психика становилась все более и более понимаемой в Аристотелевском смысле, как набор объективных функций связанных с биологическим телом. Она может быть рационалистино описана и представлена в учебниках по психологии. Душа же вызывает ощущение личного и сущностного. Она напоминает о религии, любви и смерти — и в тоже время она всегда присутствует в живых персонифицированных взаимоотношениях с миром. Я обычно использую слова психика и душа взаимозаменяемо, стремясь восстановить в психике (и психологии) её древнее ощущение сродни душе и аниме (читайте мою книгу “Самоубийство и Душа”). Тем не менее, несмотря на это погружение в основы слова psyche, мы так и не способны понять “что душа значит на самом деле” в любом ракурсе: семантическом, теологическом, этимологическом, антропологическом. Это слово было и является символом — образом неуловимым в своей глубине, как заметил Гераклит. Психика (или душа) — это субъект нашего опыта, тот кто переживает опыт (как заметил Юнг), а не тот объект, который можно было бы описать. Это “непонимаемое” чувство пробуждает другое непонимаемое начало, смерть.
49. Согласно Луису Забкару (Ba, 111-13) Ба не значит “душа”, в христианском и западном значении этого слова как эфирного мертвого духа. Также Ба не значит некий духовный компонент в противовес материальному. “Не было внутреннего дуализма в человеке”. Скорее, Ба — это персонификация жизненных сил усопшего, которые обычно привержены потустороннему миру. Ба — это “погребальная концепция” (Ba, 120), и она возникает при смерти (Ba, 119-22). Выходит, что Ба — это личность смерти каждого. Она — персонифицированная сущность, качество личности и модус существования (Ba, 1, 8). В этом Ба близко психе у Гомера и примитивным идеям о душе, которая после смерти существует как цельная личность, а не как компонент или элемент личности (Отто, Die Manen, 87). Этот акцент на душе как цельной личности указывает на то, что режим потустороннего мира является целостным, отражающим полноту человеческого существования, презентующим полную личную реальность в психике, в существе психологического переживания. Точка зрения потустороннего мира потому не является лишь частичной, противоположной естественной, социальной, физической и дневной, как если бы существавали различные точки зрения происходящие из различных частей личности. Психологическое состоит в том, что качество цельной личности присутствует посреди всех точек зрения, и отражает их в зеркале потустороннего мира, обеспечивая видящее сущность сознание. То, что Ба и Психе также являются и персонификациями, означает, что персонифицированный способ общения с собой и другими душами принадлежит этому режиму сознания. Мир мертвых полон существ. Парадоксально, но в мире мертвых одушевлено абсолютно всё. Не существует мертвых объектов, как и нет объективной смерти — в смысле трупов как вещей без души.
50. R.H. Lowie, Primitive Religion, 2nd ed. (1948)
51. H.H. Walser, “An Early Psychoanalytic Tragedy — J.J. Honedder and the Beginnings of Training Analysis”, (New York and Zurich: Spring Publications, 1974)
52. W. Freeman, “Psychiatrists Who Kill Themselves” (Symposium on Suicide, San Francisco State Univercity, October 1967)
53. P. Berry, “The Rape of Demeter/Persephone and Neurosis”, (New York and Zurich: Spring Publications, 1976). Бэрри указывает на то, что лишь после похищения Гадеса и благодаря его, появляется способность видеть естественный, врожденный режим сознания как защиту от инициаций в менее буквальное и более психическое чувство реальности. Это новое чувство является одновременно и опустошающей потерей (Гадесом), и обогащением (Плутосом). Подобный психологический подход к греческим мистериям является, наверное, наиболее подходящим способом их понимания. Ведь они являются первичными в отношении любых событий души. И несмотря на их сакральность, они могли бы быть не столь эзотеричными для исключения из общественной реальности. Они были массовым событием, и потому все еще могут соответствовать нашим сегодняшним возможностям. Но вместо этого, гуманитарии буквализировали “Мистерии” в мистериософию, сакральную область учености, или же восприняли их как историю-мистерию требующую археологической и текстовой детективной работы.
54. R. Lattimore, Themes, pp. 147, 161-64
55. R.U. Hyde, «Hades and Soul», (M.A. thesis, Sonoma State College, California, 1977)
56. Cults 2:501
57. Гомер, Гимн к Гермесу. Также стоит обратить внимание на книгу B.Buchsenschutz «Traum und Traumdeutung im Alterthume» (Berlin: Calvray, 1868) для изучения нескольких пассажей из классических текстов о Гермесе, как Вестнике Снов.
58. B.Buchsenschutz «Traum und Traumdeutung im Alterthume» (Berlin: Calvray, 1868)