Образы и Тени

“Войти в потусторонний мир” означает перейти от материальной точки зрения к психической, когда от трех измерений остаются лишь два, что подобно постепенному исчезновению видения природного, плотского и причинного, и причастию бытию нематериальных, зеркальных образов, eidola. Так мы оказываемся в мире души. Как заметил Нильсон: “Eidolon… означает именно “образ”… для греков и сама душа была образом” (59).

Стоит осторожно выбирать подходящие слова для описания этих eidola, ведь образы не осязаемы и не материальны, и поэтому нам не стоит пользоваться удобным буквальным языком. Нам не стоит говорить, что они есть то или это, или же заявлять, что бытие в потустороннем мире является таким или иным. Об eidola мы можем говорить как о том, что нам “кажется”, что “похоже на то” или о том, чему они “подобны”. Наши утверждения должны начинаться со слова “подобно”, как если бы это маленькое слово было монетой предназначенной Харону для оплаты перевозки через воды, разделяющие дви типа речи. Мертвые говорят по-иному — они шепчут, ведь их речь потеряла свою позитивную буквальность, её природную определенность. И чтобы услышать их речь, нужно приблизиться вплотную.

Eidola необходимо отличать от икон, которые скорее схожи с изображением видимых вещей, к которым можно прикоснуться. Слово eidolon непосредственно связано с самим Гадесом (aidoneus) и с eidos, идеальными формами и образцами, идеями которые определяют и формируют жизнь, но при этом настолько погружены в неё, что мы способны их “увидеть” лишь уходя в абстракции. И так, мы говорим об образах, которые при этом остаются незримыми. Мы находимся внутри образного ума.

Еще одним вариантом выражения этого потустороннего мира может быть подчеркивание теневого, мрачного аспекта. Skia — это еще одно слово использовавшееся греческим воображением для описания фигур потустороннего мира. Потусторонний мир полон теней. Попробуйте вообразить движение теней в мире без света. И как мы можем говорить о тенях в темноте, ведь, согласно сознанию верхнего мира, тени образуются лишь от физических предметов стоящих на пути света? Эта проблема подобна попыткам ощутить движение собственной тени. Попытки уловить мерцание форм позади происходящего, прислушаться к тому, что же еще происходит вместе с тем, что нам кажется естественным действием или обычным общением — это и есть “попытки узреть тени во тьме”, заметить фантазию в моменте происходящего, стать свидетелем теневой игры психики в нашей бессознательной повседневной жизни.

Сознание подобного типа называется рефлексивным, воспринимающим не только глазами эту физическую реальность впереди их, но и видящим мерцающие узоры внутри этой физической реальности, и внутри самих глаз. Такое сознание — это ощущение ощущений. Юнг говорил, что образы “являются само-ощущением инстинкта”. Наша слепая инстинктивная жизнь может быть само-воспринята воображением, но не как нечто предваряющее или же следующее за событиями и обнаруживаемое благодаря интроспекции, но скорее как нечто подобное глазу или уху, которые схватывают образы происходящих событий.

Опять же, вход в потусторонний мир подобен состоянию рефлексии, отражения, и это указывает нам на то, что мы можем войти в потусторонний мир путем пауз, размышлений, смены темпа, тембра речи, быстрого взгляда, замедления, понижения уровней. Такая рефлексия — менее волевая и направляемая, и определенность её обращения вовнутрь явно слабее определенности героического нисхождения в потусторонний мир для того, чтобы увидеть то, что там происходит.

Движение от трехмерных физических ощущений к двухмерному психическому восприятию вначале ощущается потерей, ввиду исчезновения thymos’a, а остались лишь парализованность, голод, скорбь и скука. Нам нужна кровь. Именно ощущением утраты отличается опыт потустороннего мира. От печали к сновидению. Так и сновидения с их характерным ощущением незавершенности, словно в них есть что-то еще, чего мы не можем ухватить. Жизнь проживаемая в тесной связи с психикой действительно обладает постоянным ощущением потери. Благородно верить в то, что это ощущение потери является постоянным жертвоприношением душе, хотя оно не ощущается столь благородным. Наоборот, мы ощущаем уничижительное превосходство неопределенности и обесценивание возможностей. Сократ, который считал своей основной задачей бережное отношение к душе, постоянно подчеркивал, что он ничего не знает. Ощущение немощи сопровождает душу, что все же не предполагает буквального понимания потери как неврастении, депрессивного или истерического невроза, когда человек сбегает от работы души через идентификацию с ней. Опыт потери в его различных формах и его теоретический буквализм (негативная мать, отсутствующий отец, потерянное детство) остаются фундаментальными для психологии (60). Этот феномен опять указывает на потусторонним мир и его отсутствующее измерение.

Но, тем не менее, не в потере полнота души, потому что то измерение, которое ощущается как потеря, на самом деле является присутствием пустоты. Мы переживаем другое измерение, и платой за доступ к нему является потеря материальной точки зрения. Мы покидаем это материальное измерени ради того, чтобы привлечь Гадеса и голоса его Царства. Даже если мы лишились некоего объема себя в физическом пространстве и мире действий, тут среди глубин достаточно пространства, чтобы постигать тот же физический мир, но уже другим путём. Здесь мы обнаруживаем связь с душой всего утраченного в жизни и душами всех потерянных. Гадес — одновременно и Плутос, двухмерная “пустота-дня” в то же время и богатство, поддержка и значительная чувствительность. Изображения Плутоса рисуют его с рогом изобилия, подобным огромному уху изобилия полезных возможностей понимания.

Переход от материального к психическому обычно отображается сновидческим воображением как болезнь и умирание. Больница и кабинет врача — это не только места сновидения о выздоровлении, но и места, в которых крах телесного обретает приют. Алхимические процессы темнения и гниения, ужасные раны и гноящиеся язвы, ритуальные убийства животных или же раненные или отравленные животные, и другая подобная шокирующая образность указывает на то, что нечто материальное теряет свою сущность и доверие, что психический импульс или животное стремление нисходит в направлении потустороннего мира. Именно в нем происходят изменения материалистичных и натуралистичных установок. Воспринимать раненое животное или больную плоть как часть личности, которая нуждается в излечении, значит понимать эту рану буквально и натуралистично, восстанавливать её в сознании верхнего мира и усиливать энергию Эго, и, тем самым, препятствовать происходящему патологизирующему процессу. Подобное усиление останавливает opus contra naturam.

И все же образы потустороннего видимы, но только тому что невидимо в нас. Невидимое воспринимается только посредством невидимого, каковой и является психика. Психические образы — это не обязательно рисунки, и они вообще могут не быть схожими с ощутимыми образами. Они, скорее, являются образами, которые подобны метафорам. Образ в поэзии и весь образный процесс музыки, конечно же, должен быть услышан ухом, хотя при этом они воспринимаются третьим или внутренним ухом.

Платон в диалоге “Софист” утвеждает что образы сновидений подобны теням, они “называются естественными призраками: тени, когда с огнем смешивается тьма” и ведут нас к “отображению [рефлексии], которое производит ощущение, противоречащее прежней привычной видимости” (61). Эта полезная аналогия представляет сновидения подобными темным пятнам, лакунам или отсутствием мира дня, в которых дневной мир противоречит себе или же превращает свои чувства в метафорический смысл. Но это не только мир дня повторяющий себя в тонком силуэте двухмерного. Как и любая видимая тень, эти образы затемняются в жизни, даря ей глубину и полумрак, двойственность, метафору. Место действия в сновидении (сцена сновидения, слово сцена похоже на греческое skia, “тень) — это метафорическая версия события и тех участников предыдущего дня, которые углубились и вошли в мою душу.

Сложности в понимании образов частично связаны с нашим языком. К сожалению, в английском языке есть только одно слово, “образ”, которое означает и зрительное ощущение, и перцептивные образы, образы сновидений, иллюзии и образные метафорические идеи. А также мы используем это слово для описания обманчивой внешности и коллективных фантазий. Образное не должно быть ограничено значением видения образности закрытыми глазами или рисованием и моделированием образов. Мы стремимся к буквализму, идеализированию образа в видимость, забывая что eidolon — это психический феномен, воспринимаемый лишь с помощью подобного ему психического сознания. Мы воспринимаем образы при помощи воображения, или же, точнее, мы воображаем их, а не воспринимаем, и мы не способны ощутить через чувственное восприятие те глубины, которые не простираются в чувственном мире. Ошибка эмпиризма состоит в том, что он использует чувственное восприятие везде: в галлюцинациях, ощущениях, сновидениях и идеях. “Воспринимать и воображать — это действия связаны также, как и присутствие с отсутствием” (62). И, потому что сновидения говорят образами, или даже являются образами, что и значит oneiroi у Гомера (63), потому что сновидеть значит воображать, значит, что воображение и будет нашим инструментом неискаженного слушания. Сновидения обращаются из воображения к воображению, и им может ответить только воображение.

В Риме (где похороны проводились ночью (64)) и Египте эти быстро-двигающиеся образы также называли тенями. Они были темными (к тому, что существа потустороннего миры темны, мы вернемся в последней части книги). Мир теней в своих глубинах полностью схож с дневным сознанием, разве что воспринимать его нужно иным образом — с помощью воображения. Мир теней есть этот мир в метафоре. Наша темная сущность совершает все свои поступки также, как и мы поступаем в своей жизни, но её жизнь — это не только наша тень. Согласно психическому взгляду потустороннего мира, только тень обладает сутью, только находящееся в темноте действует истинно, вечно. Тень, в психологии, является не только тем, что эго отбрасывает позади себя и создает посредством своего света или морали, а также не только чем-то подавленным или же злым, что необходимо интегрировать. Тень — это истинный материал души, внутренняя тьма, которая тянет вниз прочь от жизни и поддерживает нас в безжалостной связи с потусторонним миром.

Плотин пытался указать на связь между героическим эго и тенью потустороннего мира, когда говорил о Тени Геракла. Плотин писал (4.3, 27): ”… тень … помнит все действия и все ощущения его жизни, поскольку свой жизненный путь этот герой в значительной степени определил сам”. Лукиан Самосатский в его диалоге “Менипп, или Путешествие в Подземное Царство” писал, что мертвых судят их собственные тени (skias). “Они-то после нашей смерти выступают в качестве наших обвинителей, свидетельствуя против нас и обличая все совершенное нами при жизни. И действительно, тени являются самыми верными свидетелями, так как они постоянно находятся при нас и никогда не отходят от нашего тела” (65). Этот опыт суда души тенью приводит к тому, что жизнь в верхнем мире казалась “подобной сновидению” (66). Лукиан переворачивает отношения верхнего мира и сновидений. То, что происходит в жизни эго является скорее отображением его глубинной сути, заключенной в тени.

Тень — это совокупный счет создаваемый развитием карьеры эго. Эта тень помнит обо всех поступках нашей Геракловой жизни и её психической точки зрения. Если бы наше эго было смоделировано по Гераклу (67), тогда у него была бы соответствующая тень. Нам бы пришлось постоянно находиться в компании наших собственных негативных суждений о себе, наше эго было бы затенено и направлялось бы самокритикой.

Плотин и Лукиан неявно поставили вопрос вины: почему человек занятый героическим путешествием эго по потустороннем миру в тоже время переживает чувство вины. И, более того, почему героическое конструирование реальности влечет за собой необходимость этого фундаментального разделения между жизнью и тенью, что приводит к тому что вина отбрасывает тень на жизнь.

Подобный вопрос радикально меняет наше привычное мнение о супер-эго. Мы больше не можем предполагать, что оно навязывается сверху подобно некоему позднему наслоению, как будто оно появляется только с лучами солнца, и как если бы маленькие дети не отбрасывали тени. Скорее, мы наблюдаемся изнутри наших действий тенью тела, которая является его ближайшим свидетелем. Так как движения тела и их тень синхронны и нераздельны, и потому разве можно сказать что происходит первым — действие или тень? Так как мы проецируем причину нашей вины на более сильных носителей (родителей или общество), тогда мы проецируем причину образования собственной тени на более сильное героическое эго. Я и моя тень рождены одновременно и также всегда действуют одновременно. И тогда будет верным преобразовать наше обычное утверждение о том, что “Я отбрасываю тень”, в обратное “Моя тень отбрасывает меня”.

Следовательно, тень можно переосмыслить. Скажем так, она вызывает героические стремление дневного эго в качестве искупления за её страдания “внизу”. Обычно мы считаем, что после смерти жизнь души зависит от наших грехов при жизни, например, в образах Ада можно увидеть бессознательное искупление посредством психосоматических симптомов и невротических сценариев. Но, тем не менее, еще Плотин писал (1.1,12): “есть другая жизнь и другая деятельность, и то, что карается, отличается от них”. Вместо того, чтобы рассматривать душу заглаживающей в ночном мире наши теневые грехи, совершаемые днём, мы можем вообразить дневную деятельность как искупление теней, которых мы не видим. Покуда мы действуем как герои, нас направляет вина, и мы платим по её счетам. Наши действия скорее подобны гибели, и наши видимые достижения вызваны незримыми образами, которые не знают отдыха (как Сизиф), недвижимы (как Тезей, приросший к скале) или же мучаются голодом и жаждой (как Тантал).

Эту обратимость фигур потустороннего мира в действия верхнего мира лучше всего можно рассмотреть на примере образов связанных со Стикс (68). Именно эта холодная река Стикс (Стикс, “ненависть”, — производное от stygeo, “ненавидеть”) и является глубинным источником морали богов. Именно у её вод они приносили свои клятвы, что и свидетельствует о том, что ненависть играет существенную роль во всеобщем порядке вещей. И потому среди таких основополагающих и управляющих принципов как Эрос, Эрида (Раздор), Ананке (Необходимость) и Нус (разум), нам необходимо разместить и Ненависть (69). Мы знаем детей Стикс: Зелос (Соперничество), Нике (Победа), Биа (Мужество) и Кратос (Сила). Холодная ненависть их матери в них самих стала неумолимыми качествами, которые мы же считаем добродетелями, и потому они стали прообразами воинствующей морали сопутствующей Эго в его праведной деятельности разрушения ради собственного сохранения.

Злобная мать Стикс и её гиперактивные дети не избежали замечания Фрейда, который поместил их в концептуальном языке ненависти и эго. Во-первых, он разделяет любовь и ненависть, и указывает, что ненависть старее любви (CP 5:82), а также что они “не происходят из раскола некоего первичного элемента, но возникли из различных начал” (СР 5:81). Другими словами, ненависть происходит из своего собственного бытия и служит особым целям в “эго”: “Эго не любит, а испытывает отвращение и следует стремлениям разрушить всё, что вызывает у него чувство боли… истинные прообразы отношений ненависти происходят не из сексуальной жизни, но из борьбы эго за самосохранение”.

Представления Фрейда о том, что эго сохраняет себя благодаря борьбе (которой необходимы сила, мужество, соперничество и победа) и её моральное обоснование, являются отыгрыванием в верхнем мире фантазии о Стикс. У Фрейда Эго становится стигийским инструментом, Дитём Ненависти, холодно оберегающем себя ото всех врагов, наиболее опасным из которых является теплота (ведь согласно нашим привычным представлениям ненависть и любовь являются противоположностями). Но, согласно Фрейду, у ненависти и любви одинаковые цели — они стремятся к наслаждению, ради которого ненависть использует эго, чтобы уничтожить боль. Каждый из нас становится Дитём Стикс, когда вступает на путь приглушения боли, оправдывающий наши победы и ведущий к уничтожению боли ради целей “самосохранения” и “развития эго”.

Растворение этих установок будет значить преобразование сил развития эго обратно в ненависть, являющейся их источников. И тогда мы будем способны увидеть ненависть в наших эпосах. Понимание мифических прообразов наших действий вернет детей их матери. Её изначальная ненависть связана с потусторонним миром, в котором она означает нечто иное. Там её неумолимый холод устанавливает божественный порядок, сохраняя их собственную психическую реальность (потусторонний мир) неизменной. Именно она устанавливает границы и сохраняет психическую область, в которую даже олимпийцам необходимо нисходить, и тем самым она оберегает не эго, а потусторонний мир от той боли, которую ему причиняют вторжения жизни.

59. Мартин Нильсон, “Безсмертие Души в Греческой Религии”. Карл Кереньи, “Eidolon, Eikon, Agalma”
60. Так как душа образуется негативными и деприссивными переживаниями, потому глубинной психологии необходимы “негативные” типы концептуализации. Более детально смотреть в P. Berry “What the Matter with Mother?”, и Хиллмана “Psychoteraphy’s Inferiority Complex”, “Three Ways of Failure and Analysis”
61. F.M. Cornfold “Plato’s Theory of Knowledge” (London: Kegan Paul, 1935)
62. G. Bachelard, «On Poetic Imagination and Reverie», trans. C. Gaudin (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1971)
63. “… само слово oneiroi у Гомера обычно значит фигуру сновидения, но не сам опыт сновидения. И эта фигура может быть богом, призраком или предсуществующим вестником снов, или же образом (eidolon), созданным именноя для данного случая… она существует … независимо от сновидца…” (с) Доддс. Стоит отметим в этом отрывке то, что сновидения не является частью “Я”.
64. J.M.C. Toynbee, Death and Burial in the Roman World (London: Thames & Hudson, 1971)
65. Лукиан “Менипп, или Путешествие в Подземное Царство”
66. Ibid
67. Менипп спускается в подземное царство облаченным в шкуру льва, как Геракл и как Дионис, а также с головным убором Одиссея на голове и лирой Орфея в руках.
68. Гесиод, “Теогония”
69. Павсаний описывал Стикс как текущую между высоких обрывов, а Фрезер писал, что “подобных нависающих скал” он больше нигде не видел. Этот образ “помещает” ненависть посреди наших высоких скал, вертикальности наших каменных стен.