Метафора Смерти

Когда я использую слово смерть и связываю его со сновидениями, я рискую быть слишком неправильно понятным, потому что смерть нами обычно понимается как сугубо явная, физическая смерть. Наш акцент на физической смерти соответствует нашему акценту на физическом теле, а не на тонком теле, но также и на физической жизни — а не психической, на буквализме — а не метафоре. Нам сложно понять что любовь и смерть могут быть метафорами — ведь после всего хоть что-то должно быть реальным, как говорит эго, этот великий буквалист, позитивист и реалист. Мы легко теряет связь с неясными категориями смерти. Для нас загрязнение, расщепление и рак стали сугубо физическими явлениями. Мы направили свои искупительные жертвы только против одной категории смерти, определенной чувством реальности эго. Смерть, о которой мы говорим в нашей культуре — это фантазия эго, и точно также обстоит ситуация и со сновидениями.

Наша культура исключительна её игнорированием смерти. Искусство и праздники многих других культур (Древнего Египта, Этруссков, Элевсинской Греции, Тибета) почитали потусторонний мир. У нас же нет культа предков, но при этом мы жалостно ностальгичны. Мы не храним реликвий, но при этом коллекционируем антиквариат. Мы редко видим тела умерших, но при этом наблюдаем множества их имитаций в кино. Мы не видим как убивают животных, которых мы едим. У нас нет мифов о нисхождении в потусторонний мир, но, тем не менее, герои наших фильмов и музыкальной сцены похожи на теневых потусторонних персонажей. Ад Данте был последним, причем он был воображен еще задолго до действительного начала Возрождения. Наши этнические корни произрастают из удивительных вариаций потустороннего мира, среди которых: Дагда или Цернун кельтов, Хель северных народов и библейский Шеол. Но все они потускнели, также как и как пламя христианского Ада 72. Куда ушли эти боги? Где найти смерть, если её никак не увидеть? Куда уходят содержания сознания, когда внимание к ним пропадает? Психология утверждает, что они уходят в бессознательное. Потусторонний мир также уже в бессознательном, и даже стал бессознательным. Именно в глубинной психологии сегодня мы находим мистерии инициации, длительные путешествия психического познания, культ предков, встречи с демонами и тенями, страдания Ада.

И потому тот, кто приступает к анализу, является ни анализантом, ни клиентом, ни учеником, ни практикантом и ни партнером, но пациентом. Слово пациент свидетельствует о действительном условии путешествия в глубины души. Душа является пациентом психо-терапии, и потому человек (клиент, анализант) немедленно фокусируется как душа в тот момент, когда он\она приступает к анализу. Опыт потустороннего превращает каждого из нас в пациента, но также и одаряет терпением. “В вашем терпении — ваша душа”, — утвеждает религиозный принцип алхимии, утвеждающий, что душу можно обнаружить в принятии её страданий, в её сопровождении, и ожидании её. С точки зрения души, нет большой разницы между пациентом и терапевтом. Оба слова в своих основах отсылают к внимательной самотдаче, ожиданию чего-то и кого-то.

Ожиданию чего? Есть только один ответ на этот вопрос — ожиданию смерти. Психотерапия подобна ожидающему сопровождению смерти, а работа со сновидениями подобна работе со смертью. Но и такой ответ буквализирует смерть и теряет её метафорические смыслы. Египетское Ба никогда не умирает, христианская душа бессмертна, и это означает что физическая смерть, как медицинское и законно установленное прекращение жизни, не является основой для работы со сновидениями. Подобная смерть, опять же, является буквальным пониманием эго, которое не способно никак по-другому выбраться из собственной жизни кроме как с помощью смерти, которое понимает смерть в том же физическом ракурсе, как видит и все остальное. Смерть не является основой для работы со сновидениями — ею является душа. Душа, если она бессмерта, подходит для этого лучше, чем смерть, и потому сновидения не могут быть ограничены сопровождением смерти. Психический взгляд сфокусирован не только на смерти и умирании. Скорее, он есть сознание, стоящее на собственных ногах только когда мы отправляем спать наши дневные представления. Смерть — это наиболее глубоко радикальный путь переживания подобной перемены в сознании.

И всё же насколько сложно сохранять это видение потустороннего мира, насколько это неприродно! Ведь мы находимся в жизни, и видим сны в “приятные утренние часы”. Ценой этого солнечного взгляда является смерть, и страх смерти стал источником негативных утверждений психологии: “зло”, “тень”, “бессознательное”, “психопатичное”, “регрессивное”, “деструктивное”, “холодное”, “не связанное”, — а также известный минус приставленный к одной стороне каждого комплекса. Не значат ли все эти слова и знаки “примешанность смерти”, как будто они — враги жизни и любви? Объявляя ситуацию и комплекс негативным, разве мы не подразумеваем, что он останавливает движение жизни, что он — это удар смерти, переход в Ад; что теперь мы захвачены безнадёгой и изначальным холодом, который чурается жизни, или же тьмой, которая внушает худшее и не поддается ясному взгляду разума? Я думаю, что эти негативные аспекты в психологии подразумевают предубеждения дневного Эроса относительно Танатоса. И потому мы способны видеть лишь негативные, деструктивные, пессимистичные и суицидальные компоненты психики и не можем встретиться с пониманием собственной глубины, в которой со стигийской ненавистью исчезают содержания сознательного, или же когда мы предпочитаем разделения объединениям, или когда принимаем нисходящее направление инерции как замыкание в себе или побег от себя.

Глубинная психология стала тем современным движением в нашей культуре, которое обращается к её ощущению потустороннего мира. Еще в своем начале, с Фрейдом, глубинная психология стала “движением”, направляемым целью. Одной из целей было Воскрешение Умерших, возвращение к жизни всего забытого и скрытого в каждом из нас. И тем не менее психология еще недостаточно продвинулась в этом. Она верила, что устранение личного и культурального сдерживания инстинктивного ид, и являлось её целью. Она открыла гробницу, воображая что мумифицированное тело выйдет оттуда, но ид, как и потусторонний мир, не связано с инстинктивным телом. Оно — это хтоническая психика. То, что наиболее мертво и захоронено в нас — это культуральное забвение Смерти. Гадес только сейчас начал показываться в современных угрожающих опасениях о пределах роста, энергетическом кризисе, экологическом загрязнении, старении и умирании.

Не мертвые должны подняться, но само Воскрешение Мертвых должно произойти. Глубинная психология возвращает нам не только фигуры сновидений и памятное сознание потустороннего мира. Она также вернула Смерть из её изгнания в парапсихологию спиритизма, теологию жизни после смерти, этику воздаяния, и научных фантазий о биохимической случайности или эволюции. Она вернула Смерть обратно к её основному месту в гуще психологической жизни каждого индивида, которая открывается глубинам на каждом шагу. Наша поступь отдаёт эхом в склепах внизу. В каждом моменте жизни открывается путь вниз, происходит некий бессознательный отклик, подобный тонким нитям сновидений, с которыми в руках мы просыпаемся каждым утром, и которые ведут нас обратно вниз к образам тьмы 73.

72. D.P. Walker, The Decline of Hell (Chicago: Univercity of Chicago Press, 1964)
73. R.J. Sardello, “Death and Imagination”, 1974. Сарделло обращает внимание на опасности для души, когда метафора смерти опустошена образами и воспринимается сугубо абстрактно. Он указывает на важность воображения смерти, чтобы ощутить собственную человеческую уязвимость, и чтобы играть и фантазировать, и намекает на то, что при отсутствии воображения смерти может произойти смерть воображения.