Вольфганг Гигерих. Серьёзное Недоразумение: Синхронистичность и Создание Смысла.

В академической и научной сферах, считается самим по себе разумеющимся, что в обсуждении того или иного автора всегда основываются на исходном тексте его работ. Теологические работы о библейских событиях не будут выглядеть достаточно серьёзными, если автор знаком только с Библией короля Якова 1, и не был знаком с древнееврейским Старым Заветом и греческим Новым Заветом. Философ, пишущий о Платоне, обязан читать диалоги Платона в оригинале. Филолог, решивший предложить свою интерпретацию драм Шекспира, основывающийся только на его французском переводе, может вызвать лишь смех. Но, похоже, что этот принцип не работает, когда дело доходит до Карла Юнга. Множество опубликованных статей и работ о Юнге основываются на английском переводе его Собрания Сочинений (в дальнейшем GW и CW). И даже диссертации, произведенные университетским и академическими “юнгианскими исследованиями”, обычно выдают незнание Юнга их авторами, и в результате мы имеем дело с “R.F.C. Hall исследованиями” 2. Можно заявить, что нанесённый вред не так уж и велик, так как это всего лишь вопрос общих черт юнгианского мышления. Но это становится действительно проблематичным вопросом, когда мы имеем дело с обсуждением некоторых юнгианских формулировок. И, в этом случае, ярким примером является тема синхронистичности, которая определяется как “смысловые совпадения”, то есть, другими словами, тема непосредственно связанная с вопросом смысла.

Обратимся, в качестве примера, к двум недавно опубликованным в Journal of Analytical Psychology статьям о синхронистичности (2011, 56, 4), в которых Уорен Колман (Warren Colman) рассуждает о синхронистичности как о “созидающей смысл психике”. В переживании синхронистичности “обнаруживается подтверждение внутренного события, подтверждение, которое придаёт это событию такой ‘смысл’, которым оно ранее не обладало…”, синхронистичность “создает смысл для участвующих в ней”, она (обычно) “создаёт ‘сильную трансцендентность’ и смещает в нерациональное состояние разума”. Один из его подзаголовков звучит следующим образом: “Сильная синхрония: опыт трансцендентного смысла”. Он говорит о “создании и определении смысла”, а также о “созидающих смысл аспектах синхронистичности”. “… Синхрония функционирует подобно тому, как функционирует метафора, она использут конгруэнтность двух и более факторов для создания мета-смысла, который можно было бы описать как ‘возникающий’ и даже как ‘трансцендетный’”. “Смысл в синхронистичности — это функция человеческого созидания смысла”. Колман цитирует определение синхронии, данное Хогенсоном (G.B. Hogenson), которое полностью удовлетворяет такому представлению: “соприкосновение психического состояния и состояния в материальном мире, что приводит к возникновению смыла и изменению индивидуального состояния или же понимания мира”. Ангелики Яиассемидис (Angeliki Yiassemides) в её статье, опубликованной в том же выпуске журнала) похожим образом говорит о “созидании смысла в переживаниях синхронистичности”, и резюмирует: “синхронистичность можно считать манифестацией созидающих смысл поисков у Юнга”. И, подобно идее Колмана о смещении в нерациональное состояние разума, она говорит о работе “сил, лежащих вне интеллектуального понимания и причинно-следственных связей”.

Похоже, что вся эта линия мысли восходит к фразе “meaningful coincidences” (смысловые совпадения), введённой переводчиками английского издания Собрания Сочинений Юнга, которая подтвердила, что “смысл”, о котором в ней говорит Юнг, был смыслом производимым событиями синхронистичности в и для переживающих их людей — синхрония выглядит вестником смысла. Определение этих совпадений не случайными но смысловыми, означает для упомянутых авторов само совпадение, факт сверхъестественной согласованности двух событий, обладает смыслом, причём порой настолько, что приводит к образованию трансцендентного смысла. Тут подчеркивается (субъективное) переживание людей, столкнувшихся с этим совпадением, то, к чему синхрония привела в них, “влияние этого опыта” (Колман) или же произведенный им эффект.

Если же мы обратимся к тексту Юнга, то вообще не обнаружим в нём употребления слов “sinnvolle Koinzidenz”, которые были бы немецким эквивалентом английского meaningful coincidence (смысловых совпадений). Он писал “sinngemäße Koinzidenz” (GW 8, para. 827, “The Structure and Dynamics of the Psyche” 1960). Различие между sinnvoll и sinngemäß обладает ключевым характером. Когда мы говорим о сказанном другим, и добавляем к этому sinngemäß, то это свидетельствует о том, что сказано было “примерно то же самое”, что повторение “верно” (gemäß) основному Sinn (предполагаемому смыслу) сказанного, но теперь представлено в наших словах или же нашем заключении как суть сказанного другим. Является ли процитированное как sinngemäß также и sinnvoll (смысловым) или же нет, это уже совершенно другой вопрос, так как это могло быть повторением откровенно банальных, глупых или бессмысленных утверждений другого.

С помощью “sinngemäße Koinzidenz” Юнг указывал на то, что в случае синхронии (такой, какой он её понимал) внутреннее и внешнее события “означали примерно одно и то же”. Скарабей в сновидении и стучащийся в окно жук, который не был скарабеем, но “представлял из себя самый близкий аналог скарабея, который только можно найти в наших широтах” (Jung 1960, para. 843), и служат примером тому, что Юнг описывал словом sinngemäß: оба компонента события синхронистичности обладают примерно идентичным смыслом (в данном случае, представлением о подобии скарабею), и, в этом смысле, они подобны или эквиваленты друг другу. Смысл, о котором идёт речь в данном контексте, не имеет ничего общего с этим Смыслом с большой буквы С, с человеческим переживанием смысла, с тем, что обладает смыслом для нас и что придаёт нашему существованию смысл, не говоря уже о трансцендентном смысле. В его работе о синхронии сам вопрос смысла в таком виде, в каком он был поставлен в его словах о “поисках смысла”, и не стоял, а был скорее приземлён, отрезвлён, приближен к “понятию” или “концепции”, подобно тому, когда мы говорим о смысле мира. Синхронистичность как “sinngemäße Koinzidenz” можно сравнить с синонимичностью в лингвистике. Два синонима обладают примерно похожим, но не идентичным значением. И их совпадение не представляет из себя событие некого Смысла, не “придаёт нового смысла”, и не создаёт смысл. Если бы это было так, то открыв словарь синонимов мы были бы потрясены потоком “возникшего” или же “трансцендентного” смысла.

Этот аспект подчеркивается фактом того, что иногда Юнг говорит о синхронистичности при отсутствии участия психики, полностью избегая при этом слова “смысл” (Sinn), то есть вместое “sinngemäße Koinzidenz” он говорит “Gleichartigkeit oder Konformität” (GW 8, para. 932, fn. 126; CW 8, para. 942, fn. 71; “подобие или сходством”. “Gleichartigkeit” означает “сходство”). Такая перспектива проливает свет на частное значение смысла даже в обычных психофизических случаях синхронистичности, что также объясняет почему Юнг позже постоянно пользуется термином “Gleichartigkeit” и даже прямо устанавливает его равенство с “sinngemäße Koinzidenz”: “Die sinngemäße Koinzidenzoder die Gleichartigkeit eines psychischen und eines physischen Zustands…” (GW 8, para. 955, corresponds to GW 8, para. 256). Очень трезво. Никакого “высшего” смысла, никакой трансцендентности. Никаких поисков. Простое описание того, что идёт самотёком, описание объективных отношений двух событий друг с другом. Слово “пересечение” (cross-connection), которым Юнг пользуется (CW 8, para. 827), вносит ясность. Вам необходимо убрать из своего дискурса все эти “высшие Смыслы” или ощущения “смысла”, если вы хотите понять концепцию синхронистичности у Юнга. Похоже, что слово “смысловой” в английском (прим. пер. и русском) переводе “sinngemäße Koinzidenz” приводит к неверному пониманию у людей и отправляет их по ложному пути.

Существует еще одна характеристика, в которой процитированные ранее взгляды на синхронию пошли по неверному пути. Хогенсон включает в само определении синхронистичности тот результат, которым синхронистическое событие сказывается на личности. Колман сосредотачивается на “влиянии этого опыта”, на смысле произведенном им и на “созидающих смысл аспектах синхронистичности” (курсив автора), и позволяет себе зайти так далеко, чтобы заявить что “смысл в синхронистичности  — это функция человеческого созидания смысла”. Я говорю “зайти так далеко”, не для принижения моего интереса в человеческом созидании смысла, но чтобы указать на то, что его рассуждения о синхронистичности покинули тот дискурс, в рамках которого о ней говорил Юнг, и пользуясь словом синхронистичность замещает его смысл иной концепцией, не соответствующей представлениям Юнга о синхронистичности. Эти “пересечения” между событиями замещены отношениями между синхронистичностью (совпадение двух событий, которое и отражает это sinngemäße пересечение) и переживающим человеческим субъектом, отношениями, которые вообще не фигурируют в концепции синхронистичности у Юнга, таким образом, что результирующий дискурс в результате способен обратиться в трансцендентный дискурс.

В концепцию синхронистичности Юнг не включал те последствия или эффекты, которыми синхронистическое событие могло сказаться или же нет. В этой области Юнг не имел дела с человеческой личностью и тем, что события или переживания могли значить сами по себе или же для себя, какое изменение состояния сознания могло или не могло произойти, что могло из них “возникнуть”. Всё было наоборот. Его занимало вопрос того, откуда происходят эти sinngemäße пересечения и каким образом они имеют место. Различие этих двух позиций можно продемонстрировать различием между вокзалом, с которого поезд отправляется (интерес Юнга) и пунктом назначения, к которому он направляется (интерес упомянутых выше юнгианцев).

Стоит отметить, что Колман ясно понимал, что Юнг считал синхронистичность указанием на “объективный принцип смысла в Природе”, но, вероятно будучи введенным в заблуждение словом “meaningful” (смысловой) в английской фразе “meaningful coincidences” (смысловые совпадения), он пошел по пути смысла в значении переживания смысла, и, в конечном итоге, трансцендентного смысла, потому ему не удалось ухватить и должным образом оценить то, чем Юнг занимался под именем “синхронистичности”. Такой раздутый ракурс смысла (“сильная трансценденция”) вместо спокойного квазилингвистического значения смысла у Юнга привел к тому, что Колман интерпретирует работу Юнга о синхронистичности таким образом, что она становится для него незаконной метафизической попыткой обеспечения нового типа доказательства Бога, объективно присутствующего в природе. “Направляющим духом, стоящим непосредственно за спиной проекта Юнга, был Бог”, — пишет Колман, и хотя это утверждение может быть верным во многих отношениях в психологии Юнга, но определенно не имеет никакого отношения к его теории синхронистичности, так как трансцендентное, “высший” смысл и Бог в ней совершенно не представлены.

Факт подчеркивания Юнгом того, “что высшая природа разума, смысла и материи всегда остаётся неизвестной за рамками феноменального мира”, для Колмана остаётся всего лишь “кантианским фиговым листком, скрывающим действительные достижения возвращения духа в материю — как если бы они были изначально разделены” (курсив автора). Касательно этого последнего утверждения он вменяет Юнгу, что “его мышление в отношении природы и материи оставалось дуалистическим и картезианским, в то время как описать феноменологическую реальность он пытался не дуалистических позиций”. Во-первых, эти частые, основанные на слухах, ошибочные упреки, описывающие философию Декарта как дуалистическую, являются предрассудками, и даже за счёт этого бессмысленного повторения всё равно не обретают никакого реального веса. Но это вопрос не связан с нашим текущим исследованием. Во-вторых, и это важно, разве само указание на то, что “они [дух и материя] были изначально разделены”, не верно, и не только в общем философском смысле, но также и в отношении той проблематики, которой и была посвящена работа Юнга над синхронистичностью?

Юнг отталкивался от определенного феноменального опыта. Я также воспользуюсь одним случаем синхронистичного события (но не взятого из Юнга) в качестве конкретного примера того, с помощью чего я постараюсь пролить свет на представления Юнга в этой сфере.

Во время Первой Мировой Войны несколько находившихся в родстве женщин вместе с их соседями проводили вместе время за шитьём и штопкой. В какой-то момент одна из женщин, будучи уже несколько лет глухой, вдруг сказала, что услышала громкий выстрел. И с этого момента её слух был восстановлен. На следующий день ей пришла телеграмма, в которой говорилось о том, что её сына застрелили в бою примерно в то же время, в которое она услышала выстрел.

Независимо от любых философских предпочтений, разве мы тут не имеем дело феноменологически с двумя действительно раздельными событиями, принадлежащими к двух несводимым разделённым сферам: физической (внешней реальностью, в которой и произошел выстрел) и психической (внутренней реальностью, громким выстрелом в сознании женщины)? Можем ли мы перепрыгнуть через этот разрыв между ними и притвориться, что в этом нет никакой проблемы, просто потому что, как утверждают, “сознание и материя уже объединены в эмпирической реальности” (Колман)? Напротив, непримиримый разрыв между внутренним (громкий выстрел, услышанный женщиной в своём сознании [который был слышан только ею!]) и внешним фактами (действительным выстрелом на поле боя), между сознанием (“духом”) и физическим фактом (“материей”), не является тем, что мы в действительности и переживаем? Такова наша истина, и Колман косвенно признаёт эту дуальность, когда говорит о “взаимодействии между разумом и Природой”.

Опыт синхронии — это пощечина нашим глубинным спонтанным убеждениям. Пытаться же отмахнуться от этого переживаемого разделения с помощью небрежного “как если бы они [дух и материя] были изначально разделены” приводит к пощечине нашему собственному реальному опыту. Юнг имел все основания для того, чтобы воспринимать синхронистические события как (судя по внешним признакам) непреодолимое различие между миром внешних фактов и миром разума. Дело не в вопросе философского дуализма вообще, но в вопросе феноменального опыта. Декарта и Канта тут не стоит вспоминать. И нет никакой необходимости в обращении к “архаическому разуму”, который не различал внешнюю и внутреннюю реальности, так как, во-первых, мы живём в современности и обладает более дифференцированным разумом, а, во-вторых, вопрос, которым занимался Юнг в своей теории синхронистичности, касался не переживаний, субъективных человеческих интерпретаций, но невероятно загадочной, бросающей вызов интеллекту, объективной проблемы, проблеме состоящей из самих событий.

Существует только два способа разрешения этой объективной проблемы:

  1. объяснять синхронистичность посредством причинно-следственной связи, что, тем не менее, абсурдно (пользуясь нашим примером: каким образом звук выстрела мог преодолеть тысячи километров и достичь ушей этой глухой [!] женщины, а, даже если это так, то почему она услышала только один единичный выстрел, когда там, очевидно, стоял шум миллионов одновременных выстрелов)
  2. определять её “чистой случайностью, явным совпадением”, то есть отрицать наличия какой-либо связи, что также никоим образом не определяет того, что же произошло там.

Очевидно, связь между двумя событиями существует. Мы не можем притворяться будто бы её нет, что потребовало бы sacrificium intellectus. И так, мы оказались в действительно затруднительном положении. И не будучи вопросом Смысла, идеей транцендентности или даже “сильной трансцендентности”, или же “смещением в нерациональное состояние”, а также не затрагивая способностей, лежащих за границами интеллектуального мышления, вне любого “возникновения” и любой функции человеческого созидания смысла и символа, мы имеем дело с сугубо интеллектуальной проблемой, вызовом научному разуму. И то решение, которое предлагал Юнг, было сугубо рациональным. И вся эта мистифицирующая и сентиментальная болтовня многих современных юнгианцев о unus mundus, об открытости сакральному и трансцендентному, и соответствующие анти-интеллектуальные нападки на рациональный разум полностью упускают суть теории Юнга о синхронистичности и дух этой теории.

Юнг был занят борьбой с вопросом того, каким образом два события могли быть сами по себе связаны, если при этом не было ни эффекта причинной связи, ни “какой-либо связи вообще” (“чистая случайность”). Его интересовал (в этом отношении) только вопрос связи: “пересечения” двух событий, которые и образовывали синхронистический феномен, “Акаузальный Связующий Принцип”, как он и написал в подзаголовке собственной работы. Эта проблема требует объяснения (GW 8, para. 827), в научном смысле этого слова. В отличие от этого, переживают ли люда синхронистичность и как они её переживают, что они чувствуют и какие делают выводы — всё это не важно, также как и неважно в случае каузального объяснения осознавали ли люди наличия связи между двумя событиями или нет. Существует слух о том, что в некоторых племенных народах отсутствует понимание причинной связи между сексуальными отношениями и беременностью, но это незнание никоим образом не влияет на отсутствие причинно-следственной связи.

Факт того, что речь идёт о пересечении двух событий, еще раз указывает нам на то, что то, каким синхронистичность может сказаться на (или же в) сознании людей, то, что может “возникнуть” в результате, не является вопросом в сфере синхронистичности. В приведенном мной примере синхронистичность не вносит никакого смысла, не побуждает ни к какому “человеческому созиданию смысла”, но была, согласно определению синхронистичности, объективным событием sinngemäß совпадения, и даже же её “результат” был сугубо физический (восстановление слуха женщины). Но, конечно же, всегда возможно, что люди посредством их субъективных ощущений и мышления придут к чему-то действительно значимому или же создадут смысл, указывающий на что-то трансцендентное и сакральное.

Факт того, что в случае со скарабеем Юнг пришел к выводу, что этот опыт “пробил полезную дыру в рационализме [его пациентки] и разбил лёд её интеллектуального сопротивления”, не означает, что он считал этот пост-эффект интегральной частью его концепции синхронистичности. Он был скорее дополнительным элементом информации о счастливом последующем ходе событий, и оставался чем-то внешним по отношению к самому событию синхронистичности. (К тому же, можно задаться вопросом о том, был ли этот результат действительно терапевтически полезным, потому что этот прорыв был совершен абсолютно иррационально некой внешней силой, суггестивной силой “чуда” или “магии”, а не, скажем так, алхимически, благодаря действительно внутренней трансформации её сознания, подлинного откровения или озарения. Разве Überrumpelung сознания, его застигнутость неожиданностью, стоит считать чем-то психологическим? Разве мы заинтересованы в технических результатах, а не в fermentatio и sublimatio?)

У меня нет никакой личной заинтересованности в переживаниях синхронистичности (которые, как мне видится, должны быть представлены в списках курьёзов, лишенных какого-либо серьёзного психологического достоинства), также мне не интересна и теория синхронистичности вместе с её идеями о психоидной уровне реальности и unus mundus’е. Таким образом у меня нет никакого желания выдвигать себя защитником этих идей. Но, при этом, я считаю, что если вы обсуждаете теорию синхронистичности Юнга, то вам нужно отнестись к ней должным образом и не скрывать его действительный интерес собственной одержимостью Смыслом. Принимая во внимание действительно загадочную интеллектуальную дилемму, с которой мы сталкиваемся в случае синхронистических событий, подобных приведенному мной примеру, гипотеза Юнга о sinngemäß совпадениях и существующем в природе внутреннем факторе смысла определенно является осмысленной и приемлимой попыткой их объяснения, а также, как я могу заметить, единственным доступным нам сегодня объяснением, заслуживающим хоть какого-то внимания. И как таковую её стоит принимать во внимание. Без этого приведенного Юнгом объяснения мы остаёмся со смутным и неясным ощущением чего-то загадочного. Объяснение Юнга лишает это необычное событие его ошарашивающего эффекта и превращает его в нечто достаточно вразумительное. Теория синхронистичности не лишена преимуществ, но только интеллектуально. Принимать теорию Юнга или же нет — это уже другой вопрос.

Как уже было сказано, я не заинтересован в этой теории, и причиной этому является моя приверженность идеи психологии как дисциплине интериорности. Психология и теория синхронистичности не сопоставимы. И тут нам нужно быть достаточно точными: человек, представивший нам теорию синхронистичности, был не психологом Юнгом, тем Юнгом, который отдавал предпочтение “психологии с душой”, и который говорил: “Психология, тем не менее, это не биология, ни физиология, не любая иная наука, но знание души” (CW 9i, para. 62, “The Archetypes and the Collective Unconscious”, 1959). Этого человека нельзя назвать Юнгом теософом, то есть тем Юнгом, который создал “Миф Смысла” согласно которому Смысл (цель, Чего-ради) человеческого существования состоит в том, что человек нужен Богу за тем, чтобы стать сознательным. Нет, этот человек был рациональным учёным Юнгом, Юнгом квази-физиком, который покинул пределы психологии и, с позиций внешнего, расширил представления о мире в современной физике логически доказав (и, прошу обратить ваше внимание, сугубо гипотетически) дополнительный фактор или же дополнительное измерение, при учёте которого мы имели бы возможность объяснить наблюдаемые эмпирические факты синхронистических событий, а именно, так называемый, психоидный уровень, акаузальную согласованность, упорядоченность, априорный и объективный существующий фактов смысла, в случае которого, тем не менее, “смысл” не подразумевает наполненность смыслом (то, каким образом обычно фетишисты-смысла среди юнгианцев ошибаются в этом), но сугубо дополнительный объясняющий фактор, не являющийся сам по себе ни более (и ни менее) метафизическим, нуминозным, иррациональным, чем доказанный Ньютоном принцип гравитации. Тут нет никакой необходимости в “способностях, лежащих за границами интеллектуального мышления”.

В этой теории мы не обнаружим ничего, что можно было бы использовать с пользой в нашем психологическом опыте жизни. Существует ли unus mundus, или же тело и психика, дух и материя остаются несопоставимо разделенными системами — в любом случае для нас ничего не меняется, в отношении к тому как жить или же в отношении того насколько осмысленна или же лишена смысла наша жизнь, подобно вопросам об абсолютности или относительности времени, или же того, был ли Большой Взрыв началом всего или же до него что-то уже существовало, была ли вода на Марсе или нет. Существуют вопросы, которые интеллектуально интересны, которые существенны в отношении развития научного понимания и являются вызовом человеческой жажде познания. Но психологически они нерелевантны. Наши повседневные практические проблемы и наши моральные конфликты, наши радости и боли, наши ощущение (или же его отсутствие) свободы в этом мире и наша смерть, большой вопрос предназначения жизни, а также Бога и трансцендентного не затрагиваются этим. И даже если предполагаемое (и скорее постулируемое) существование объективного фактора смысла будет доказано, то это не приведёт к осмысленности существования, если оно не будет осмысленным по причине иного рода изначально. Это не откроет дверей к сакральному или трансцендентному.

Напротив, можно заявить, что постулирование подобного естественного фактора смысла разрушает Sinn и дух, поскольку, будучи определенным как естественный фактор, само значение смысла оказывается позитивизированным, и смысл как таковый оказывается незначимым, “дух” — бездыханным. Конечно же, смысл все равно будет существовать, но он уже ничего не будет значить, будучи сведенным к фактичности упорядоченного, более или менее математического порядка, разделяющего общий или же параллельный уровень с другим естественным принципом, причинно-следственным принципом. Таковы ловушки заигрываний Юнга с физикой.

Когда Колман пишет о том, что “подобный опыт приводит к необыкновенному чувству того, что я могу описать только как ощущение того, что вселенная жива”, когда он сосредотачивается в основном на создании смысла, то мы вынуждены заметить, что то, чем он занят, принадлежит субъективному разуму, персоналистической или же эго-психологии. Наши чувства и то, как мы понимаем собственный опыт, без сомнения, выглядит для нас интересным. Но действительная психология занята тем, что душа, а не эго-личность, думает и чувствует, чем различные события ЯВЛЯЮТСЯ и что они ЗНАЧАТ с позиций души. Психология ответственна в отношении истины. Подобным образом теория синхронистичности стремилась к знанию, познанию, если и не к психологической теории, то к научной. Она занималась (или занимается) тем, что есть, а не тем, что мы чувствует или же какой смысл мы в этом видим. И даже если определенные переживания приводят в нас к появлению ощущения того, что вселенная жива, или же если они создают для нас некий трансцендентный смысл, они всё равно серьёзным образом зависят от того, насколько мы впечатлительны и доверчивы, они опосредованы нашими иедологически-эмоциональными потребностями, теоретическими предубеждениями, и предрассудками. В субъективной психике может “возникнуть” всё что угодно. Для некоторых людей даже такие обычные вещи, как 13 номер в отеле, обладает важным “значением”; параноидные личности известны приписыванием “трансцендентного” смысла любым банальным повседневным поступкам, например, почесыванию кем-то носа, и в сегодняшнее время многие люди предпочитают потворствовать себе в эмоциональном “переживании” смысла. В определенный момент Колман описывает себя “очень впечатленным идеей о том, что все наши действия бессознательно детерминированы, и что всё происходящее с нами обладает для нас неким скрытым значением, как если бы так было ‘предназначено’”. Неудивительно, что при условии подобного стремления к скрытым значениям, таком petitio principii, субъективная психика (а не душа) может легко использовать синхронистичность для “создания (трансцендентного) смысла” на эмпирическом уровне, а также для побуждения сознания к культивации теории трансцендентного смысла.

***

Начав эту статью с вопроса о “переводе Собрания Сочинений Юнга”, мне хотелось бы завершить её еще одним примером, поводом к которому также выступила статья Колмана, хотя этот вопрос напрямую не связан с темой синхронистичности. В первой сноске к своей статье Колман пишет следующее: “В удивительно хитрой сноске [из CW 8, para. 946] Юнг сравнивает свою интерпретацию [определенных сновидений, представленных там же] с интерпретациями других, которые могут ‘позволить себе досужие размышления о сновидениях‘. Другими словами, другие могут ошибаться, а Юнг — нет”.

Английский перевод CW в этой сноске ошибочен. В нем утверждается: “Те, кто находят эти сновидения непонятными”, тогда как Юнг писал следующее (GW 8, para. 936, fn. 132): “Те, которым это утверждение может показаться непонятным” (то есть те, которые не могут проследить за ним), — речь собственно идёт об утверждении, к которому и приведена данная сноска. Юнг утверждал (после нескольких примером сновидений): “Очевидно, именно об этом эти сновидения и говорят”. Другими словами, Юнг не говорил о том, были ли эти сновидения понятными другим или нет, но о том, могут ли эти другие согласиться или же нет с его суждениями о том, что указанные сновидения “очевидно” значат то, что он сказал. Речь идёт не о его некоторых интерпретациях, но о его (общем и знакомом каждому ученику Юнга) подходе к сновидениям.

Далее Юнг объясняет почему он может делать такие заявления, раскрывая сам принцип его собственного подхода к сновидениям. Он выбирает “оставаться как можно более близко к утверждению сновидения, и пытаться формулировать его в соответствии с его манифестируемым смыслом”. Именно это и имелось ввиду в его словах об “очевидном” смысле сновидений, что восходит к его старому спору с Фрейдом о латентном и манифестируемом смысле сновидений. Юнг стремится убедить нас в том, что “сновидение является собственной интерпретацией”. В письмах к Герберту Риду он утверждал: “Что бы сновидение, которое создаётся не нами, не говорило — это именно так. Оно повторяется подобно вам.” (Letters 2, p. 591, to Herbert Read, 2 Sep 1960). Это “оно повторяется” и является тем, что, как Юнг считал, он делал в его обсуждении некоторых сновидений, и именно об этом он недвусмысленно говорил в том утверждении, что послужило поводом к обсуждаемой сноске: “Очевидно, именно об этом эти сновидения и говорят”. У него нет желания предложить интерпретацию в виде его субъективных представлений о некотором скрытом за манифестируемым содержанием сновидения текстом (и снова, никакого “человеческого созидания смысла”!), но просто перефразировать то, что оно само говорит. Он относится к феномену тем же образом, каким феномен выказывает себя.

Юнг сравнивает свой подход с методом других, но, при этом, он не описывает их как тех, кто может “позволить себе досужие размышления о сновидениях”, как это было представлено в CW. Он писал об их интерпретациях, как “основанных на предвзятых мнениях” (например, их вере в то, что они знают, о чем сновидение в действительности говорит, то есть, например, вытесненных желаниях и травмах, личных конфликтах, переносе, и тд), в этих сновидениях они видят “совсем другое скрытое содержание” (например, уже известное латентный смысл), он разоблачает подобные поиски скрытого смысла как “фантазирование” (но не как “досужие размышления”), как собственные идеи некоторых людей о сновидениях, ка их размышления, их “интерпретации” в обычном смысле этого слова (в то время, как для Юнга это был скорее вопрос амплификации, выделения, текста сновидения каким он есть, предложения ему самому говорить).

Собственно в этой сноске нет ничего “удивительно хитрого”. Юнг раскрывает свои карты и показывает, что он полностью осознает факт того, что позиция других отличается от его, что является чем-то самим собой разумеющимся. Всё, что он делает, так это максимально кратко объясняет теоретические основания его позиции в отношении сновидений, тем самым одновременно подтверждает утверждение, представленное в его сносках, и, конечно же, обозначает его, отвергая противоположное. Но Юнг никоим образом не утверждает безошибочность представленных им интерпретаций сновидений. Он лишь утверждает, что они следуют его собственному подходу к сновидениям.

Одного взгляда в сторону текста Юнга было бы достаточно, чтобы предотвратить подобное недоразумение, приведшее к столь серьёзным обвинениям. И, возможно, более верное понимание сноски Юнга могло бы открыть глаза Колмана на содержание тех некоторых сновидений, которые были представлены Юнгом как подтверждающие его гипотезу о самостоятельном существовании смысла в природе. Но и тогда, опять,  приверженность Колмана теории (в терминологии Юнга это можно было бы назвать “предвзятым мнением”) эгоистического созидания смысла и субъективных переживаний могла бы оказаться непреодолимой.

Примечания:

  1. Перевод Библии на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 году.
  2. Американское издательство юнгианской литературы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *