Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея. Часть 1. Раны / Увечья рук / Кровотечения

Он был сумасшедшим. Он был психопатом. Он был безумен и слеп. Ему всегда невезло с женщинами. Он был очень талантливым, очень чувствительным и очень упорным. У него было множество ран.

Элиа Казан о Джеймсе Дине

Истории о молодых богах и героях часто повествуют о их ранах, увечьях, и, порой, кастрации. Этот мотив увечий уже детально рассматривался Стивеном Сасом 1. Я разделяю его мнение о том, что символизм ран часто связан с творчеством (как, например, в случае Гефеста). Сас считает, что раны и увечья стоит интерпретировать как одностороннюю точку зрения. Но даже если покалеченная ступня и хромая нога свидетельствуют об односторонней неустойчивости, которая, вероятно, является источником творческого потенциала, и даже если подобное понимание можно усилить ввиду сексуального символизма стоп и ассоциаций с дьявольской хромотой, нам всё равно необходимо более детально исследовать символизм ран и увечий.

Это определение, “творческий потенциал”, обычно используется для того, чтобы обмануть духа исследования, ведь подобное определение скрывает больше, чем раскрывает, и, как ни странно, является одним из самых не творческих определений. Этому определению обычно сопутствует туманный взгляд и трепетное почтение, которые являются обращением к молодому, спонтанному, легкомысленному и прекрасному, но при этом измученному, духу, таким образом, всё снова возвращает нас к пуэру, которого это определение и пытается описать. Когда мы пытаемся описать пуэра через “креативность”, мы зацикливаемся и повторяемся.

Почему пуэрный дух так сильно нуждается в серьёзных увечьях и ранах? Нам необходимо исследовать особенности увечий, рассматривая их в рамках самого образа раненого пуэра. И снова нам придётся столкнуться со сложностью различения пуэра и героя, так как сама рана, по видимому, приводит к идентификации пуэрного духа с героической судьбой. Таким образом, в этой статье мы будем идти такими путями, на которых пуэрное сознание воплощается в героических содержаниях. Мы не сможем их разделить, пока не распознаем саму причину этого захвата духа ранами героизма. Наша же цель состоит в том, что раскрыть мифический образ увечий, лишенный героического.

Современная психология рассказывает нам многое о ранящих родителях. У всех есть раны, нанесенные родителями, ранеными родителями. И на терапию мы сегодня ходим, чтобы исцелить эти нанесенными родителями раны. Античные мифы по разному повествуют о таких родителях 2. Пелопу, например, удалось остаться живым, но пришлось лишиться части плеча. Разве Пелоп не является тем юношей, которому приходится взвалить на свои плечи отцовский комплекс, но, в то же время, ему это не удаётся, так как из-за отцовского комплекса он лишён сил для этого? Или же в его принятии это комплекса есть нечто эстетичное — слоновый протез вместо уже утраченного навсегда плеча?

Другие мифы также рассказывают нам о разных ранах — обезумевшая в дионисийском буйстве мать Пентея отрывает его голову 3, а Ликург в безумии разрубил собственного сына 4. Ребёнком Одиссей был ранен “отеческим” вепрем, когда был вместе со своим дедом 5. Слабое место Ахилла (и Бальдра) является следствием поступков его Матери. Мать держала Ахилла за ногу, когда умывала его, чтобы сделать неуязвимым — и та часть ноги, за которую она его держала, и стала его уязвимым местом. Его смертельной раной стало то место, к которому прикоснулась его мать, надеясь спасти 6. Одну из своих ран Геракл получил в битве с Отцом и Сыновьями (Гипокоонт и его сыновья) 7. Этот конфликт отцов-сыновей выразился в его ране руки, а согласно другому мифы Геракл собственными руками убил своих детей.

О ране-наоборот, или же раненом родителе, нам рассказывает миф об Энее, вынесшем из Трои на своей спине отца, а также миф о Персее, который случайно убил собственного отца броском диска. 8

Эти мифические образы раненых или же ранящих родителей приводят нас к утверждению о том, что родитель и является увечьем. Если прочесть это утверждение буквально, то из него следует, что родители ответственны за наши раны, но метафорически оно говорит о том, что то, что нас увечит, также и создаёт нас. Наши раны — отцы и матери нашей судьбы.

Раны

Раны пуэра всегда проявляются в определенных образах разных ситуаций, и, даже более того, они являются локальными травмами определенных частей тела: пята Ахилла, плечо Пелопа. С позиций Адлера можно заключить, что пуэрная психология отмечена неполноценностью какого-то органа, и, в первую очередь, это касается нижних конечностей. Пята Ахилла, опухшие ноги Эдипа, укушенная раком нога Геракла (во время битвы с Лернейской гидрой) 9, раненая лодыжка Александра Великого 10, нога Одиссея, одна сандалия Ясона 11, укус змеёй ноги Филоктета, хромота Беллерофонта — все они отмечены увечьями ног 12. Неужели то, что мы по факту происхождения от Евы уже ранены змеем, не говорит нам о том, что каждое человеческое существо склонно к пуэрному бытию?

Увечья ног (и его противоположность — крылатые ноги Гермеса или сапоги-скороходы) пуэра повествуют нам о чем-то базовом относительно его положения. Его положение, его состояние отмечены таким образом, что его связь с res extensa определяется сложностью, чем-то героическим и магическим. Дух не может полностью воплотиться в мире, так как сам контакт с миром и является тем смертельно уязвимым местом пуэра. Такое сознание не может ходить, то есть не может шаг за шагом всё более распространять себя. Ему не удаётся стоять обоими ногами на земле, так как трансцендентному не удаётся полностью утвердиться человеком. И даже Христос, который должен был спустить Небеса на Землю, был прибит к кресту за руки и ноги, и распят над нашими головами. Божественный пуэр, сын Бога, может быть прекрасен, как Беллерофонт прорывающийся сквозь иллюзии на Пегасе, но также он может пасть на землю, подобно тому же, но уже хромому Беллерофонту блуждающему по Алеиону, “равнине скитаний” 13. Именно потому обувь обретает такое значение: обувь гуру, земные сандалии, обувь на толстой подошве, обувь на тонкой подошве, поношенная обувь, обувь с каблуками, — всё это отражает ритуализированность и магичность стоп.

Если глубинными предпосылками увечий ног является вертикальность духа, тогда мы можем встретить такие образы увечий, в которых они выступают в виде достижений или достоинств. Примером этому является одноногий танец шамана 14, в котором это неестественное нарушение выступает признаком наличия сверхъествественных сил. Другим примером этому может служить алхимический образ гермафродитной одноногости 15. Два взгляда влево и вправо объединены одной осью. Уже не удаётся блуждать отдельно, туда и обратно, в эту сторону или в ту сторону, сознанию теперь приходится скакать и прыгать. Таким образом это ритм влево-вправо, который поддерживал взаимное уточнение тезы и антитезы теперь нарушен, а вместе с ним нарушается связь человека к земле, как ходока, шагами измеряющего реальность.

Лишенный устойчивости, пуэр обладает даром связи с разрывом в непрерывности, он может перепрыгивать через эти разрывы, а также полностью идентифицироваться с теми местами, куда он приземляется. Куда бы он не приземлился, это место становится центром его движения, и, точнее, не движения, но оборота вокруг его собственной оси. Такое сознание оказывается одиноким и центровертированным, хоть и находится при этом в состоянии ненадёжного баланса, свидетельствующим о том, что это удивительное состояние полностью центрированного сознания не столь стабильно, как нам хочется верить. Возможно, одноногость свидетельствует о состоянии непрерывной дискретности, алхимическое достижение которого характеризуется не каменной твердостью, но скорее хромающим шатанием, постоянно колеблющимся и ожидающим падения. Сознание, стремящееся к центру мира, идентифицируется со своей позицией, но не может устоять там, также оно не способно смотреть на себя, так как стоит одной ногой тут, а другой там. Таким образом, мы приближаемся к вопросу одарённости и патологии состояний слияния, односторонней идентификации.

В то время как алхимия репрезентирует одноногость как достижение, и даже достоинство, но, даже если это так, эта отделенность ноги всё равно переживается скорее как бремя, чем как достижение. В лучшем случае, такое состояние является свидетельством отдельности из-за ненормальной точки зрения. Отсутствующая сандалия Ясона указывала на то, что другая его нога (левая) уже была заложена Потустороннему Миру. Мопс — пророк, который “понимал язык птиц”, был укушен змеем в левую ногу 16. (C наиболее странным примером увечья ног и прорицательством можно столкнуться в мифе о Мелампе, которого также называли “черноногим”, который был одним из первых героев-прорицателей Древней Греции). Ценой этого доступа к божественным реалиям, и соответственно умению предвидеть будущее, и является ограничение связи с нормальным миром здесь и сейчас. Для того, чтобы летать, также надо хромать. Отмеченная нога — это также увечье, ограничение, фрустрация и рана. Комплекс, благодаря которому мы обретаем наиболее глубокое понимание, одновременно с этим является и нашим сильнейшим препятствием. Наша естественная чувствительность, благодаря которой мы связаны с богами, также является и тем, что ранит, тем, что, в конце концов, убьёт.

В этом смысле, одноногий герой-пуэр, как писал Эмерсон, “неподвижно центрирован”. Он связан с Неподвижным Центром Мироздания или Пупом Земли, “ведь герой как воплощение Бога сам является центром мира, пуповиной, через которую энергии вечности вливаются во время” 17. Рана олицетворяет неподвижность, ограниченность судьбы, прикованной к той ране, через которую текут энергии вечности. По крайне мере, так оно ощущается. Неподвижность из-за покалеченной ноги или ступни навсегда оставляет нас связанными с архетипической реальностью. С креста ужа не спуститься. И потому героическое сознание пуэра, которое освобождает энергию, всегда парализовано подобно сенексу, всегда верному собственной вечности и ограниченному ею же.

Также раненая нога или ступня требуют костыля. Нам нужен кто-то, на кого мы могли бы опереться, нам нужны скамейки, поручни, каблуки. И хотя пуэр может быть крылатым и слабым, он всё равно способен обладать влиянием, благодаря силе его потребности в поддержке.

В увечьях находит своё выражение слабость и беспомощность начала любого проекта. Момент начала — наиболее уязвимое время, первые шаги всегда совершаются робко и неуверенно. Весь проект может выстоять или же погибнуть с первым ударом, так как всё, что происходит потом, является не более чем развитием первых шагов. Мы можем улучшить, исправить, изменить, но этот первый беглый набросок, рожденный пуэрным вдохновением, всегда будет оставаться основой всего проекта. Таков мотив “сложности начинать”, юношеской глупости или же показной храбрости. Именно так испытывается слабость духа. Раненый пуэр персонифицирует собой структурное нарушение духа или, возможно, его ранящую структуру.

Увечья Рук

Иногда повреждения рук свидетельствуют о том, что они не могут хватать и держать инструменты, понимать и разрешать проблемы. В таким ситуациях пуэрное сознание жалуется о том, что оно не “справляется”. Руки могут быть ловкими и искусными, но при этом будет сложно ими держаться или опираться на “предмет руки” при принятии твердных решений. Узлы разрубают с помощью чудесного удара, а не благодаря их распутыванию.

Недееспособность рук часто отражается в сновидениях в виде исцеления рук с помощью хирургических операций. Женщине, считающей что она не «схватывает на лету», снится что из её запястья достают похожего на слизняка червя. В многочасовой кропотливой хирургической операции над окончаниями пальцев молодого человека, возможно, именно эта длительная кропотливость и является собственно лечением его ловких, но беспокойных пальцев, из которых часто всё вываливается. Рука молодого гончара сильно поранена, причем настолько, что видна кость, и хотя он шокирован этим, он одновременно и очарован, так как видит, что его рука сформирована глубокими, сильными и древними структурами, а создаваемые им формы уже заранее обладают внутренним узором. В сновидении раскрылся архетипический смысл того, чем он занимается.

Руки обладают двумя различными духовными функциями: творческой и властной (молоток и жезл). Творческая функция проявляется в представлении о пальцах как о независимой силе — малых подобных гномам фаллическим daktyl’ям, создающим новые формы в своей спонтанной игре. Изобретения — это фантазии пальцев. Дух играет с вещами, смотрит на них с любопытством, критически их разбирает, и создаёт символы из несочитаемого. Юнг 18 указывал на прямую связь пальцев с puer aeternus’ом, и потому раны и увечья рук отражают сам архетип. Наши пальцы всегда стремятся к границе, пытаясь схватить неизведанное. “Ладонь реагирует раньше руки, рука — раньше плеча” 19. Чем больше мы стремимся к границам, тем больше начинают действовать неудержимые жизненные силы индивида. Тут же и бессознательный дух начинает провлять себя в рисовании каракулей, автописьме, рисунках от руки и графомании. Чесаться, перебирать вещи, барабанить, поглаживать, перебирать четки — всё это необходимо для того, чтобы занять пальцы. Даже мастурбация может занятием для ленивых рук в той же степени, как и служить удовлетворению гениталий. Лишиться собственных пальцев — значит лишиться креативности своей фантазии, а также своей невинной витальности. Такая утрата может свидетельствовать о жертве “новизной” 20. Подобная фантазийная и игровая деятельность рук может быть обособлена от другой их духовной функции — кулака воли и верности, а также управления, захвата и понимания мира.

Эти две духовный функции рук (воображение и исполнение) могут обращаться друг против друга и, таким образом, даже вредить друг другу. Пальцы сжимаются в кулак и служат его удару, так же как и кулак пропадает, когда пальцы начинают действовать. Именно руки пуэра могут удержать его талант, и в то же время именно его руки могут его упустить. Возможно, исполнительная рука должна быть увечена, возможно, фантазийная функция рук ранит её исполнительные возможности. Одерённость одновременно благославляет и проклинает. Одарённость моих рук — не всегда моя одарённость. Овладение собственной талантливостью может привести как к её реализации, так и к её утрате. Человек, чья жизнь следует пуэру и который живёт из духа, сталкивается с увечьем рук, когда он оказывается неспособен правильно обращаться с собственным талантом или же управлять духом, который на своё усмотрение посещает и оставляет его. Эти препятствия напоминают ему о его ограничениях, удерживая его в контакте с пальцами фантазии, а не кулаком контроля.

Возможно, пуэрный дух существует, чтобы фантазировать, а не управлять. Руки пуэра предназначены для создания новых форм и жестов. Его руки касаются, но не правят. Беспорядочность действий и нерешительность взять меч в руки и прорубить им свой путь вперёд не всегда свидетельствует о некой неспособности или чем-то неверном, но могут быть признаками того, что порой путь вперёд пролегает через фантазию, что путь вперёд — это путь воображения. Если из-за увечий рук всё оказывается вне доступа, остаётся лишь фантазировать. Фантазия означает не только бесконтрольное воодушевление, но она также обладает своими законами и волей, она обладает своим собственным пониманием форм, которому и следуют руки в своём ремесле. Строгие требования ремесла (точного проявления фантазий в формах) обеспечивают эго воображения дисциплиной и этикой. Оставаясь верными архетипу пуэра и его трансцендентной функции, мы работаем над своими ранами изнутри воображения.

Работа фантазии подобно тому, что французы называют bricolage 21, ленивому перебиранию подручного хлама 22. Раны сводят нас к “профессиональной терапии”, то есть они создают что-то из наших комплексов, таких какими они есть. Мы соединяем их с нашими новыми фантазиями, становясь мастерами на все руки, которому достаточно того, чем он обладает в границах его психической сложности. В таком случае, рана становится учителем, в обучение к которой отдаются амбиции пуэра. Они оказываются вовлечены в практичные задачи, так как bricolage — это “наука практичного”. Можно пользоваться только небольшими вещами, одной за раз, пытаясь соединить её с другой вещью. Благодаря bricolage можно обрести ощущение комплексов, их резких граней и грубых форм, а также их сочетаемости. Пораненая рука — неуклюжа. Исцеление беспорядочной жизни пуэра начинается с этого опыта неуклюжести. (В своих полётах над землёй пуэр не замечает создаваемый им беспорядок). Передвигаясь таким образов среди комплексов, пуэр становится все более мастеровитым из-за собственной неуклюжести, сберегая своё стремление к идеализированным абстракциям. Упрямые амбиции пуэра укрощаются ранами его рук. И из-за того, что его фантазия также ранена, то есть ограничена собственной несостоятельностью, раны пуэра оберегают его сознание от слишком высоких полётов и сильных падений.

Свободная автономная рука тянется в мир, чтобы использовать как инструменты любые доступные ей объекты. Orexis, греческое слово, часто употреблявшееся в значениях “аппетит” и “желание”, этимологически значит вытягивание руки, её хватку и её жадность. В кошмарах пуэры сталкиваются с автономностью рук и страхом их ударов или того, что они могут задушить. Возможно, эти суицидальные порезы запястья стоит рассматривать как попытки само-исцеления автономной рукой — если я тебя раню, тогда отрежь меня. Подобное самоистязание стоит рассматривать не в контексте кровотечения, но именно со стороны именно рук. И даже если пуэр весь пропитан страхом Автономной Руки, его же сознание продолжает почитать эту автономность как креативность, что даёт ему повод считать себя художником.

Наши руки позволяют нам летать. Филогенетически наши руки сравнимы с крыльями птиц. Возможность подъёмной силы рук была буквализирована Дарвином, который считал, что мы добились прямохождения с помощью рук 23. Благодаря рукам мы поднялись над землёй животных. Благодаря им мы свободны. Они — наши крылья.

До сих пор мы обсуждали две различные духовные функции рук, пальцев и кулака 24, указывая на то, что возможность совмещать обе эти функции (талант и его контроль) свидетельствует о сверх-человечности. Фактически, подобное совмещение свидетельствует о присутствии дьявольского, так как лишь благодаря рукопожатию с дьяволом можно не только удержать в своих руках собственный талант, но и распоряжаться им по своему желанию. До тех пор, пока нами движат рука власти и рука воображения, ранам быть. Левой руке требуется связать свою фантазию обручальным кольцом, свидетельством и печатью, а правой руке следует расслабить свой кулак. Пока не прекратится война между мощью амбиций и силами воображения, они будут всегда ранить друг друга.

Исцеление раненых рук возможно лишь при осуществлении третьей функции рук, их душевной стороны. Речь идёт о целительных свойствах руки, о её ладони, которая в английском языке этимологически происходит от слова “чувствовать”. Все типы власти проходят мимо ладоней: утешение, благославение, согревание, ласка, поднятие, шлёпание, прошение 25. Именно на ладони можно найти линии нашей судьбы, и именно в них забивали гвозди. Именно в ладонях мы открыты, наивны и обнажены.

И так, еще одним способом воображения различных функций руки (пальцев, кулака и ладони) являются категории пуэра, сенекса и анимы. Таким образом получается, что раны ладоней связаны с душой — как в её мирной простоте, так и в сложности скрещенных пальцев. Такие раны влияют на наше умение владеть объектами, а также взаимодействовать с миром посредством инструментов. Вместе с пробуждением анимы от страданий наших рук, нам приходится отпустить наши прагматичные устремления. Мы оказываемся не в состоянии ни что-то сделать с вещами (кулак), ни из вещей (пальцы). Вместо этого мы учимся сохранять и поддерживать, оставаться в контакте, что и является основной проблемой пуэра. Его раненые руки свидетельствуют о структурной несостоятельности духа или же харизматичной сверх-способности обращаться с тем, что сегодня называют “чувствительностью”. Он может указать путь, но может ли он подать руку? Он может всё легко схватывать, но может ли он это удерживать? Тем не менее, такая раненая ладонь раскрывает душу руки, её мучительную осознанность о дарении и принятии. Теперь мы можем посмотреть на этого быстроногого мальчика, так похожего на Гермеса с его широкополой шляпой и фаллосом, и покровительством обмену и торговле, через его боль о ценностях, которые проходят сквозь его руки.

Мы уже способны понять, что раненые руки — это благодать, так как благодаря им пуэр остаётся человеком. Разве не из-за этого несовершенства, каждый пуэр уже заранее строит свой путь на небеса, и ни за что не упустит вожжи его взбешенных солнцем лошадей. Раны рук неизбежно связаны c одаренностью пуэра. Раны — это следствие таланта. Талант ранит. Талант — это рана.

Сама рана также может быть даром. Интерпретировать увечье только в его симптоматических рамках значит упустить его необходимость в архетипической структуре. Ноги, способные идти по воде, должны быть пробиты гвоздями, хотя ноги Христа и остались целыми в его последнем нисхождение к человечеству. Именно благодаря ранам ног Ахилл заслужил эпитет “быстрый”, хотя они и сделали его смертным 26. Раны связаны как с благославением, так и с очевидным проклятьем. Было бы наивным считать будто бы проклятье может быть исцелено, например, благодаря силе воли и преодолению слабого эго. Такое решение также выглядело бы и не религиозным, ввиду пренебрежения архетипической структурой. Необходимо всегда помнить о духовном контексте в случае дел с пуэрным сознанием, так как он является архетипической основой любой проблемы пуэра. Происходящее в эго-сознании является лишь производным трансцендентного. Потому неполноценность органа не может быть разрешена эго-сознательной компенсацией в адлерианском смысле. Неполноценность органа является условием слабого эго, но “слабое эго” — это лишь способ патологии указать на то, что эго является полностью человеческим. Эта неполноценность является условием человеческого бытия, нашей подверженности быть ранеными, нашей смертности. Эго слабое, потому что оно смертно, со всеми его упущениями и недостатками, лишенное из-за комплексов какого-либо абстрактного и идеального блага. Эти комплексы поддерживают наши увечья для того, чтобы мы оставались ограничены собственной неполноценностью, собственной смертностью. Пуэр не может обойтись без ран, ведь в ином случае, при наличии своего дара, он перестал бы быть человеком. Его недостатки служат компенсацией его безграничных возможностей, таким образом его архетипическая структура оказывается причастной человеческой жизни. Его жизненность проистекает из его ранимости. Раны являются даром сенексных ограничений для пуэрной неограниченности.

Обычные психологи, обремененные анализом бессознательного и усилением эго, упрекают пуэра за его слабую адаптацию, ведь он так чувствителен к неудачам. Чтобы ответить им, нам следует впомнить о том, что в лакуне раны заметен не только “нестареющий юноша” 27, но также через эту лакуну в мир входит смертный человек как Раненый Человек. Эта “инфантильная, детская личность”, которую упрекает Якоби, является никем иным как Ребёнком, самой основой пуэра. Благодаря той ране, из-за которой адаптация к миру становится невозможной или особенно сложной, мы обретаем также и возможность новой судьбы. В слабости проявляется новый дух, и через наши раны проступает неожиданное. Ганс Касторп оказывается не способен к жизни из-за своего легкого с его petite tache humide, поэтому ему необходимо отправиться жить на Волшебную Гору, где через его рану проявляется необъятная реальность духов. Рана обладает духовным качеством логоса. Она оказывается одновременно и учителем, и учеником, и её можно сравнить со ртом (Юлий Цезарь, III, 1; Генри IV, акт II, I, 3), так как она сообщает нам о чем-то.

Помиму всего прочего, рана сообщает нам о жестикуляциях. Имагинальная реальность, наполняющая пуэрное сознание, сообщает действиям и поступкам фантазийное качество жестов. Пуэр способен преобразить свои отыгрывания комплексов в жесты, сообщая комплексу некий другой стиль, который можно было бы назвать безответственным и фантастическим, и даже истерически театральным. И, тем не менее, у пуэрного сознания, независимо от любой играемой им роли, руки всегда заняты, и его жизнь — это духовный жест. Жизнь — это мудра, некий значительный жест.

Повреждение руки раскрывает судьбу того, кто является только пуэром — жизнь становится неудавшимся жестом, отрывком указывающим на что-то вовне. И, в то же время, это повреждение предлагает возможность другой жизни в человеческом мире, в которой в этих недостатках обнаруживается душа.

Наши руки подвержены всем рискам повседневной жизни. Благодаря им мы впервые соприкасаемся с конкретной материальной реальностью, благодаря им мы может защищать себя, проявлять себя и делиться друг с другом. Именно в них пролегает наша чувствительность. Неудивительно, что руки пуэра постигают неудачу в таком непосредственном прямом контакте. Руки играют особую роль в формировании нашей судьбы, которую мы можем так никогда и не прочесть полностью, и потому мы обращаемся к ним, чтобы прочесть судьбу. Линии судьбы на руках уникальны, но вместе тем они меняются, как и морщины на наших лицах. И в то же время они не исчезают. И потому рана руки — это рана судьбы и судьба ранимости, полный смысл которой мы и пытаемся разместить в рамках феноменологии архетипа пуэра.

Кровотечение

Еще одним аспектом ранимости является кровотечение. Тут мы можем упомянуть как северного Бальдра, так и ближневосточных Аттиса, Таммуза и Адониса 28, а также расчлененных Осириса и Диониса, и даже Иисуса. Почему молодой бог должен искать кровью? Почему он должет умереть от кровотечения? И что это истечение кровью, приводящее к смерти, означает для пуэрного сознания?

На первый взгляд, кровотечение означает кастрацию. Сыновья Матери Богов всегда кастрированы, они умирают от кровотечения и благодаря их крови природа расцветает. Мужская сущность облодотваряет матерь землю. Лишаясь наружных половых органов и истекая кровью из гениталий, они превращаются обратно в женское тело, из которого когда-то и появились на свет. Они возвращаются обратно в природу, становясь “садами” — kepos 29, одним из греческих слов означающих вульву. Кастрация и последующее кровотечение устанавливают основную идентичность сына матери, который остаётся с ней, превращая себя в неё. И, как таковая, кастрация больше соответствует сына Великой Матери 30.

Другой аспект кровотечения больше соответствует пуэру. Для Иисуса, Бальдра, различных святых, рыцарей и героев кровотечение является чем-то перво-определяющим, как если бы оно предшествовало ране, как если бы рана освобождала и раскрывала суть. Давайте всмотримся в образ постоянного кровотечения, кровотечения, которое не удаётся остановить. Этот образ обрёл огромное религиозное значение в лице Иисуса. Кровоточащие стигматы и сердца, а также кровоточащие мощи вызывают глубокую эмоциональную реакцию в христианстве. Считается, что распятие Христа рассказывается нам о любви, о сочувствии, о страдании и о нескончаемом приливе божественной сущности в этот мир, и о связи нашего и божественного миров, возможной благодаря кровному родству и мистерии крови. Кровотечение Иисуса — это преображение базового пуэрного мотива в теологической плоскости.

Что нам может рассказать о психологии пуэра столь специфическая форма ранимости? Его кровотечение раскрывает архетипическую структуру пуэра несколькими путями. Во-первых, кровотечение — это некий общий образ уязвимости: кожи слишком тонкой для реальной жизни, чувствительности к любому остроконечному орудию нападения, беззащитность наивных и открытых идей юности. Оно свидетельствует о пуэрном стремлении к виктимности, оно рассказывает нам о скоплении вокруг пуэра психопатических нападающих: Локи, Хаген, римские солдаты, толпа со стрелами у Себастьяна 31. Он привлекает к себе убийц, герой-наоборот, известный благодаря своим мучениям, тот, о ком помнят скорее по тому, то с ним произошло, чем за то, что он совершил. Эта кровожадная агрессия, с которой он сталкивается в жизни, связана с его судьбой, но он не знает о том, что она связана также и с его характером. Он указывает на то, что “Характер человека — его δαίμων (даймон) 32, и потому понимание, происходящее из составляющих наш характер комплексов, повествует также и о нашей судьбе. (Amor fati, в таком случае, также означает любовь к собственным комплексам). Ранить противника до крови также является частью структуры кровопускания. Как герой не может остановиться в своей маниакальной захваченности кровопролитием (Ахилл в течении 12 дней издевался над трупом Гектора), так и герой-наоборот не способен остановить своего кровотечения. Он не повяжет выше своей раны жгут, потому что его кровотечение прекрасно 33. Зачем останавливать такое кровотечение, в котором скрывается цветение? Мифа снова и снова рассказывают нам о том, что из убитого пуэра вырастают прекрасные цвета 34. Благодаря своим ранам пуэр преображается в славу. Кажется, что он будто бы не замечает, что его сосуд разбит, что он будто бы не чувствует запаха крови, а вместо него чувствует аромат цветов. Эстетизм способен защищать даже от боли. Парсифалю нужно лишь спросить Амфортаса о том, от чего он так страдает, но рана короля совершенно не интересует этого молодого прекрасного юношу, простодушно преданного поиску Грааля. Рана Амфортаса продолжает болеть, рана — это всё для Короля, сенекса, но ничего — для чистого юного рыцаря.

Существует много других ран, гноящихся и приносящих сильные страдания, которые не приводят ни к смерти, ни к исцелению, но служат очагов психической запутанности. Геракл сгорает в его отравленной рубахе, печень Прометея постоянно разрывают на части, и также постоянно гноит укушенная змеёй нога Филоктета. Никаких цветов, а лишь материал для тысячи лет рефлексии в мифах, трагедиях и поэмах. Такие раны причиняют особенно сильную боль, они источают вонь и дают повод для постоянных жалоб, и в случае Филоктета это недовольство дарует достоинство индивидуализированной судьбы.

Возможно, стоит связывать это недовольство с ранимостью, а не с поиском материнской заботы и детской неспособностью ответить проблемам жизни и “быть мужчиной”. Недовольство может быть первым свидетельством несовершенства, травмированности. Доспехи пробиты и жизнь льётся из них наружу. Таков результат прикосновения Сатурна. Иногда это недовольство пуэра проявляется только лишь в его голосе или же позе. Упадок начинается с крика. “Я сдался и зарыдал”. Неуязвимый дух обретает человечность через ощущение нужды. Жалоба — это свидетельство человеческого, как первая эмоция новорожденного, как последнее заявление Иисуса на кресте.

Человеческое существование отмечено увечьем с самого рождения и до смерти, и недовольство пуэра напоминает нам о том, что физической природы, телесной жизни, единственно природной перспективы нам не достаточно. Тело пуэра ранено, оно — открытый physis. Недовольство, подобно травме обрывающей чью-то спортивную карьеру, утверждает то, что сознание более не ограничено физическим режимом существования. “Травма” освобождает пуэра о его героическое пути, который в любом случае был случаен для пуэрной судьбы, не предусматривающей героических устремлений. Пуэр встаёт на свои ноги, хотя и недовольным. Его жалобы говорят о его разрыве с природой, и утверждают зов духовной судьбы. Те, кто сталкиваются с жалобами пуэра, ошибочно связывают их с обращением к матери, в то время как его плач извещает о том, что он лишился поддержки Матери Природы, и что телесной жизни уже не достаточно.

Кровотечение также означает проявленность пуэра, которую мы можем заметить в инфляции и энтузиазме. Витальность пуэра распространяется и приобретает красный оттенок алхимического ляписа. Его кровотечение — это мультипликация (умножение), заразное провозглашение сущности ради изменения мира вокруг. Архетипическая структура пуэра настаивает на фонтанировании, гиперактивности, харизматичности, жертвенности. И потому Хотспер в знак почтения Мортимера “всю кровь из этих жил за каплей каплю прольет“. Волшебное прикосновение пуэра не случайно, он свою кровь-жизнь вкладывает в свои проекты и своих друзей. Он изливает собственную душу вопреки всему 35. Его кровотечение служит скорее демонстрации, но в тоже время оно является отыгрыванием тех божественных фигур, кровотечение которых является проявлением их сущности, экстериоризацией творческой витальности. Благодаря этому отыгрыванию он разделяет их сущность, и таким образом обладает изобилием энергии, и потому кажется, что его кровотечение никогда не истощит его. Через свои раны эти фигуры богов обретают признание, и потому вступление в божественную любовь происходит благодаря божественной ране, благодаря мимезису (подражанию) божественному недостатку, что парадоксальным образом наделяет силой, как торжественно и заявляли христианские мистики. Сверхчеловеческие силы происходят из открытых ран и благодаря ранимости. И потому пуэрное сознание благодаря иссяканию поддерживает связь с его стилем власти 36. И потому пуэр, подражая “страдающему Христу”, возможно, участвует во властной игре, властвуя за счет равнодушия к нему. Его безличная отзывчивость и самопожертвование удерживает его высоко на кресте.

В-третьих, его кровь не свёртывается. Его дары становятся разливом, психической гемофилией. Сдерживающий фактор сенекса не функционирует или же излишне усердствует — одновременные безграничность и внезапные ограничения. Тут мы приближаемся к сложности отношений пуэра и эроса. Из-за того, что сердечная кровь течёт так свободно, пуэрная структура делает человека склонным к недостаткам для того, чтобы защитить его, ограждая и контролируя утечку критики эго сенексом. Он не чувствует себя способным контейнировать собственную жизненную энергию или эрос; она льётся через него и из него, или же он остановит этот поток, став не любяще холодным. Всё-или-ничего, вне человеческого вмешательства. Он не знает, как питать себя, как быть частью своей сущности, подобно пеликану кормящему птенцов своей кровью. Пуэр своей кровью кормит других, и потому может быть опустошен. В его любви к себя можно обнаружить удивительный недостаток. Современные попытки как-то это исправить, подобные подходу Когута к психотерапии нарциссического характера, упускают основное. Архетипическая сила не заботится о своих человеческих воплощениях. Она требует столь глубокого служения, что мы должны истекать кровью ради неё. Если бы мы могли обрести достаточную нарциссическую поддержку, тогда мы бы и не были ранены, и не оказались бы под влиянием архетипа пуэра, этого демонического ангела.

Чтобы найти необходимую ему заботливую любовь, пуэр обычно обзаводится, но не сенексом и не инстинктом выживания, но няней. Мифы всегда рисуют нянь в спутниках фигур божественных детей. В жизни пуэра вскармливание играет незаметную роль, его поддержку, его судьбу. Действительно, духу требуется вскармливание, он нуждается как в молоке Софии, которое пьют философы, так и в стакане воды ночью от изжоги. Но вместе с молоком может прийти и Великая Мать, и отказ от пуэрного духа в нытье по физической поддержке и изнеженности конкретными решениями. Дионис тоже приносит молоко 37. Няни Диониса — дочери духа, последователи, труппа участников, которые наслаждаются и служат духу, реализуя таким способом свою заботу о нём. Они пьют, танцуют и веселятся. Пуэрный дух, вскормленный такими девами-менадами-дочерьми, уже не должен обращаться к роли ребёнка матери, но наоборот становится “отцом” труппы. Дочь-няня объединяет сенекса и пуэра 38.

Продолжение…

Примечания:

  1. S. Sas, Der Hinkende als Symbol (Zurich: Rascher, 1964); о (в основном, сексуальном) символизме увечий стоп — Aigremont, Fub- and Schuh-Symbolik und Erotik (Berlin, 1909); а также M. Stein, “Hephaistos: A Patter of Introversion”, Spring: An Annual of Archetypal Psychology and Jungian Thought (1973)
  2. Pindar, Olympic Ode 1; Apollodorus, Epit. 2,3
  3. Эврипид, Вакханки
  4. W.H. Roscher, “Lykourgos”, Lexikon der griecheschen and romischen Mythologie (Hyldeisheim: B.G. Teubner, 1965)
  5. О символизме “отеческого” вепря читайте у Эриха Ноймана в “Происхождении и Развитии Сознания”, а также у J. Layard “Boar Sacrifice and Schizophrenia” (Journal of Analytical Psychology, 1:1, 1955), и “Identification with Sacrificial Animal” (Eranos Yearbook, 24, 1955). Также о смерти, связанной с вепрем, рассказывают  в мифах об египетском Осирисе и северном Хакельбранде
  6. Существует множество версий этого мифа об уязвимом месте Ахилла, например, Apollonius of Rhodes (IV) говорит о том, что Ахилла опускали в чашу с амброзией. Также утверждают, что его опускали в огонь (Schol.Ilias XVI, 37), или же в воды Стикс (Quint.Smyrn., 111, 62). Также стоит ознакомиться с C.M. Bohra, Heroic Poetry (London: Macmillan, 1961), или K. Kerenyi, The Heroes of Greeks (London: Thames and Hudson, 1959). Согласно M.R. Sherrer, The Legends of Troy (London, 1964) на одной из ваз шестого века до нашей эры изображено, что раной Ахилла является его лодыжка.
  7. Pausanius III, 15, 5; 29, 7.
  8. Roscher, “Perseus”, op. cit. III, 2, 2011
  9. K. Kerenyi, Heroes of Greeks, 144
  10. J.R. Hamilton, “Alexander and His ‘So-Called’ Father”, from G.T. Griffith ed., Alexander The Great: The Main Problems, (Cambridge: Heffer. 1966), 236ff.
  11. о monosandalos Ясона читайту у K. Kerenyi, Heroes of Greeks, 248
  12. Парис, ранивший Ахилла в пятку, уже был ранен в лодыжку отравленной стрелой Филоктета, который страдал от собственной раны ступни (Graves, The Greeks Myths, Penguin 1960, 2:236). Пеант, отец Филоктета, убил Талоса, крылатого бронзового Защитника Крита, попав в его пятку стрелой из лука (Roscher, op.cit. V, 29). В мифе о Талосе мы сталкиваемся с объединением мифологем о кровотечении и ране, так как он обладал одной единственной жилой от шеи до лодыжки, где её затыкал гвозь, и из-за раны, нанесенной Филоктетом, он полностью истёк кровью. Грейвз в “Мифах Древней Греции” приводит 5 различных версий мифа о смерти Талосе. Уязвимым местом Аякса была подмышка, а у Кикна, сына Посейдона, — голова.
  13. K. Kerenyi, Heroes of Greeks, 84
  14. Мирча Элиаде, Шаманизм; J. Lindsat, The Clashing Rocks (London: Chapman Hal, 1965), 197, 200, 332-33. Возможно, что метла, на которой летают ведьмы, также связана с вертикальностью духа.
  15. Jung, Collected Works, 14:720
  16. H.W. Parke, The Oracles of Zeus (Oxford: Blackwell, 1967), 14f.; Roscher, op.cit., II, 2, 3207f. Этого пророка, который был одним из аргонавтов, некоторые называли “сыном Аполлона”. Он был путешественником, колонистом и победителем амазонок (возможно тут речь идёт о другом Мопсе).
  17. Джозеф Кэмпбелл, Герой с Тысячью Лиц, (АСТ, 1997), стр. 26
  18. CW 5:180-184
  19. N. Vaschide, Essai sur la psychologie de la main (Paris: M. Riviere, 1909), 478; J. Brun, La main et l’esprit (Paris: Presses Univ. de France, 1963)
  20. Утрата пальцев может служит общественному спокойствию, оберегая общество от создания чего-то нового, разрушающего архаический консерватизм его устоев. В разных культурах, начиная Готтентотами и заканчивая различными племенами Южной Африки, Америки, Океании и Индии, пальцы могли использоваться для жертв и траура. Пальцы также находили в могилах, посвященных женским божествам, что может напомнить нам об Аттисе, чей палец остался жив и после его смерти (V.M. Vermaseren, The Legend Of Attis [Leiden: E.J. Brill, 1966] и Cybele and Attis [London: Thames and Hudson, 1977]). Jane Harrison в Themis (London: Merlin Press, 1963) упоминала о связи между Могилой-Пальцем Тантала и фаллическим творческим дактилем (=палец). Орест (Эсхил, Эвменид) в безумии откусил себе палец, что, вероятно, указывает на его жертвоприношение пуэрного импульса (в отличии от Аттиса) и посвящение себя нового ограниченному образу жизни. Также пальцы часто ассоциируются с ребёнком: R. Levy, The Gate of Horn (London: Faber and Faber, 1948), 17, 49, 93; J. Lindsay, 191-92; R.B. Onians, The Origins of European Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1953), 496-97
  21. амер.англ. Создание вещей из любых подвернувшихся под руку материалов
  22. E. Wind, Art and Anarchy (London: Faber and Faber, 1963), 160; C. Levi-Strauss, La Pensee sauvage (Paris: Plon, 1962), 26-47; S. Shwartz, “On Coupling of Psychic Entropy and Negentropy”, Spring: An Annual of Archetypal Psychology and Jungian Thought, 1970, 77-80. Возможно наиболее ранним образом bricoleur был этрусский “Плотник Эрос” (R. Klibanky, et. al., Saturn and Melancholy [London: Nelson, 1964), 308). Образ Эроса, окруженного столярными инструментами, предлагает нам наиболее практичное и земное отражение этого ветренного божества (космогонической силы объединения, бога фантазии и эмоциональных потрясений). Такой умеренный Эрос воплощает силу связывания скорее в структуре Афины, а не в космосе Афродиты. “В отношении плотников Гесиод использовал перифраз Слуга-Афины” (N.O. Brown, Hermes-Thief [New York: Vintage Paperback, 1969], 66). Дедала также можно считать примордиальным bricoleur’ом. Он из подручных материалов создавал новое. “Комплекс Дедала” может привести к попыткам обретения широкой перспективы (Талос) или к полёту над тем, что уже было достигнуто (Икар), — полёту с печальным финалом. Похоже, что bricolage ограничивает амбиции, славу и полёты.
  23. Brun, La main et l’espirit, ch. 2
  24. Различия между кулаком и пальцами (силой-воли и фантазией) часто буквализируются в противостоянии праворукости и леворукости в ущерб левшам (в нашей культуре), также в затрудениях этологов, пытающихся вывести универсальные различия право- и леворукости (R. Herts, Death and Right Hand, [Aberdeen: Cogen and West, 1960]). Но V. Fritsch, Left and Right in Science and Life (London: Barrie and Rockcliff, 1968) приводит доказательства противоположные идее о связи левой стороны с воображением, вследствии её неуклюжести и пагубности.
  25. Brun, La main et l’espirit, ch. 10, “La main et la caresse”. “Внешняя сторона” руки в противоположность чувствительности ладони является выражение оскорбления
  26. Согласно греческой мысли, основным различием между людьми и богами была смертность людей, в то время как боги были athnetos (бессмертными)
  27. J. Jacobi, The Psychology of C.G. Jung, (London: Routledge and K.Paul, 1951), 40 / Иоланда Якоби, Психологическое учение Карла Густава Юнга
  28. Говорили, что каждый год в Ливане река Аттис становилась красной от крови прекрасного умирающего любовника (“Tamuz”, Roscher, op.cit., V, 62)
  29. Сравните с латинским hortus (сад), которое также означает женские половые органы. Liddell and Scott, “A Greek-English Lexicon”. J.J. Bachofen, Myth, Religion and Mother Right, trans. R. Manheim, Bollingen Series (Princeton, NJ: Princeton Univercity Press, 1967), 131. Наиболее детальное исследование Адониса вы можете найти к M. Detienne, The Gardens of Adonis: Spices in Greek Mythology, trans. J. Lloyd (London: Harvester Press, 1977). Дэтиенн отталкивается от главы об Адонисе в “Золотой Ветви” Фрэзера, но полностью переосмысливает этот культ таким образом, что, по его мнению, “Адонис не является ни мужем, ни мужчиной, а скорее любовником, женовидным… образом соблазна”
  30. Читать Джеймс Хиллман. Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр
  31. Более современным примером близости пуэра и психопата является смерть Иогана Винкельмана, немецкого искусствоведа, основоположника современных представлений об античном искусстве и науке археологии. Его жизнь полна пуэрных феноменов: одержимость логосом в детстве, следуя своим детским фантазиям он прошел путь от безызвестности к славе, идеализировал гомосексуальность, был влюблен в идеализированного кумира (Аполлона Бельведерского). Он погиб от кровотечения из колотой раны, нанесенной ему вором, психопатом и лжецом, известным под именем Арканджели.
  32. Гераклит, фрагмент 119. Слово δαίμων… означало «бог» или «божество», занимающее по преимуществу среднее положение между олимпийскими богами и смертными героями; это своего рода «ангел-хранитель» человека, его гений, который вселяется в человека при рождении и сопровождает при жизни и после смерти, определяя тем самым его судьбу. … Δαίμων мог означать также «злой рок», «несчастье», «божеское определение», «роковую случайность» и т. п.
  33. Красота кровоточащей раны вызывает любовь, являющуюся чем-то большим сочувствия к страдающему. Кровотечение взывает к любовнику, а не только к сиделке. Изображение товарищей, соприкасающихся своими ранами, начавшееся с греческой живописи посвященной Троянской войне, можно обнаружить и в современном военном кино. Истекающее кровью сердце Христа выступает в качестве основного образа красоты, пробуждающем наиболее сильную любовь.
  34. О связи крови и цветов читайте у Пола Кюглера “Алхимия Дискурса”.
  35. A. Ulanov (The Feminine in Jungian Psychology and in Christian Theology [Evanston: Northwestern University Press, 1971], 236) не видит этого, когда утверждает о том, что избыточное поведение молодого человека происходит из не отделенности анимы от “материнского инстинкта”. Интерпретации через призму Матери всегда упускают духовный аутентичность пуэрного феномена, и в данном случае феномена столь же важного как и любовь.
  36. James Hillman, Kinds of Power (New York: Doubleday, 1995), “Charisma”.
  37. W.F. Otto, Dionysus (Bloomington, Ind: 1965), 66
  38. Читать Джеймс Хиллман, О Молоке… И Обезьянах

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *