Лакановский Подход к Диагнозу / Психоз

Брюс Финк

Форклюзия и Отцовская Функция

Форклюзия подразумевает радикальное исключение определенного элемента из символического порядка (собственно, из языка), и не просто какого-то элемента, но такого, который, в некотором смысле, и служит основанием или же якорем символического порядка как такового. Форклюзия этого элемента влияет на весь символический порядок. Как и упоминалось в большом количестве работ по шизофрении, функционирование языка в случае психоза отличается от его функционирования в неврозе. Лакан утверждает, что этот форклюзируемый элемент непосредственно связан с отцом, и называет его Именем-Отца (как мы увидим далее его французское название Nom-du-Pere представляется более наглядным). В рамках этой статьи я буду ссылаться на отцовскую функцию, как на более или менее аналогичное понятие. Этот последний термин порой встречается в работах Фрейда, но именно Лакан дал ему строгое определение 1.

Отсутствие отцовской функции является основным критерием для диагностирования индивидуума как психотика, что ни в коей мере не означает того, что в большинстве случаев это отсутствие очевидно. Отцовская функция — это не функция отца индивидуума, независимо от его поведения, личности и той роли, которую он играл в кругу семьи, и так далее. Отец в плоти-и-крови не исполняет отцовскую функцию непосредственно и автоматически, также как и отсутствие реального, живого отца никоим образом автоматически не приводит к отсутствию отцовской функции. Также эта функция может быть исполнена несмотря на раннюю смерть или же исчезновение отца, ввиду войны или же развода; она может быть исполнена другим мужчиной, ставшим “отцовской фигурой”; также она может быть выполнена и иным образом.

Полное понимание отцовской функции требует хорошого знания большей части работы Лакана посвященной языку и метафоре. В рамках этой статьи отметим, что отец, который в нуклеарной семье воплощает в себе отцовскую функцию, обычно становится между матерью и ребёнком, чтобы остановить перемещение ребёнка к матери или же в неё, а также препятствуя поглощению ребёнка матерью. Лакан не утверждает, что все матери имеют склонность к подавлению или поглощению свои детей (хотя некоторым это и свойственно), скорее он говорит о том, что ребёнок “воспринимает” желание матери как нечто опасное или угрожающее. Это “восприятие” отражает, в одних случаях, ожидание ребёнком того, чтобы мать воспринимала его как её всё (что приведёт к полному упразднению ребёнка как существа отдельного от его матери), и, в других случаях, оно отражает реакцию на ту естественную тенденцию матери обретать определенное, не представленное более нигде, удовлетворение собственным ребёнком.

В иных случаях, результат идентичен: отец удерживает ребёнка на определенной дистанции от матери, расстраивая тем самым попытки ребёнка навсегда воссоединиться с матерью, а также запрещая матери некоторое удовлетворение её собственным ребёнком. Другими словами, отец оберегает ребёнка от le désir de la mère (что значит одновременно и желание матери ребёнком, и желание ребёнка матерью), собственно, от потенциальной опасности. Отец оберегает ребёнка от матери как желания (как желающей или желанной), занимая при этом такую позицию, которая характеризуется запретом, препятствием, предотвращением и защитой — коротко говоря, он становится тем, кто устанавливает в доме закон, определяя для матери и для ребёнка то, что дозволено, и то, что не дозволено.

Отец, о котором я говорю, является той стереотипной фигурой, которая в современном мире встречается всё реже и реже (по крайней мере, согласно социологам): “глава семьи”, авторитет, господин в собственной обители, которому нет необходимости обосновывать свои указания. И даже если он предоставляет основания для своих указаний, он всегда способен остановить любую полемика словами: “Потому что я так сказал”.

Подобная известная нам риторическая стратегия часто применяется в совершенно различных контекстах. В левом полит-экономическом исследовании, определенные утверждения могут быть представлена необоснованными, но с последующими важными словами: “как Маркс указал в третьем томе Капитала…”. Подобная стратегия известна под именем “авторитетного аргумента”, и она преобладает как психоанализе, так и в политике, философии, и собственно любой области. В собственных работах я не обращаюсь к Фрейду и Лакану как к живым существующим личностям — я обращаюсь к их именам. Их имена придают вес (словам тех, кто, конечно же, считает их авторитетами).

Подобный образом, когда отец говорит: “Ты сделаешь по-моему”, — то этим подразумевается следующее: “Отец тут я, а отца необходимо слушаться”. В современном западном обществе многие оспаривают этот принцип “отца необходимо слушаться”, но похоже, что его применяли веками, и сегодня к нему всё ещё обращаются. Мы говорим о том, что в большинстве семей отец занимает авторитетную позицию не потому, что он “действительно господин” (в сущности является авторитетной, выдающейся, воодушевляющей, внушающей полное уважение, фигурой), но потому что он попросту является отцом, и от него ожидают, что он возьмёт на себя функции, которые приписываются (обычно, в умах людей) “отцу”.

Отцовская функция является функцией символической, и потому может быть эффективной как в случае наличия, так и в случае отсутствия отца. Матери в своих разговорах с детьми могут обращаться к отцу как к тому, кто судит и карает: “Ты будешь наказан, как только твой отец вернётся домой!” Но также их обращения к отцу могут иметь более абстрактную форму, например, когда они спрашивают у ребёнка о том, как поступит или что подумает его отец, когда узнает что ребёнок совершил — в таком случае, они обращаются к отцу как к имени, слову или означающему, связанному с определенными идеями. Рассмотрим случай женщины, муж которой погиб — она может поддерживать его жизнь в умах её детей просто спрашивая их: “что бы твой отец подумал об этом?”, или утверждая: “твоему отцу бы не понравилось то, что ты дерёшься”. Прежде всего нам стоит увидеть в этом то, что отец функционирует как часть речи, как элемент материнского дискурса. Отцовской функцией, в данном случае, выступает существительное “отец”, поскольку мать ссылается на него, как на власть, лежающую вне её, как на идеал за границами её собственных желаний (хотя, в некоторых случаях, она может обращаться к нему для подтверждения и утверждения собственных желаний).

То, что в русском и английском переводе Лакана звучит как “Имя-Отца”, в исходном варианте на французском языке представляет из себя более изящное выражение — Nom-du-Père. Nom одновременно значит и “имя”, и “существительное”. В этом выражении Лакан ссылается как на имя отца (например, Джон Доу), так и на имя играющее роль отца (например, в случае ребёнка, отец которого погиб после его рождения, имя отца, произносимое его матерью, то есть обладающее местом в дискурсе матери, может служить отцовской функцией), так и на существительное “отец”, каким оно присутствует в дискурсе матери (например, “твой отец сильно гордился тобой”) 2. Также Лакан играет и со звучанием слова, так как на французском nom звучит похожим образом с non, которое означает “нет”, указывая на отцовский запрет, его “нет!”.

Также мать может ослаблять позицию её супруга, например, постоянно говоря ребёнку: “Мы не скажем об этом отцу, ведь так?”, или “Твой отец понятия не имеет о том, что говорит”, или же не подчиняясь его указания как только он отворачивается. И в таких случаях, даже при явном наличии отца, отцовская функция может так и установиться, хотя она может быть установлена даже в случае отсутствия отца с самого рождения ребёнка. Присутствие или отсутствия отца в чьей-либо клинической картине ни о чём не свидельствует 3. Мы более детально рассмотрим как отцовскую функцию, так и то, каким целям она служит, после обсуждения последствий её нехватки.

Последствия Нехватки Отцовской Функции

Что происходит если в формирующей функции отца испытывается нехватка?

Лакан, Семинар III, стр. 271

В психоанализе Лакана считается, что отцовская функция может либо быть в наличии, либо отсутствовать — либо отец (как имя, как существительное, как “нет!”) смог взять на себя символическую функцию, о которой мы говорим, либо же нет. Нет никаких средних вариантов 4.

Подобным образом, к определённому возрасту отцовская функция либо уже функционирует, либо уже никогда не будет представлена. Лакановский психоанализ, который как подразумевалось помогает психотику, не может изменить психотическую структуру: став психотиком навсегда им остаёшься. Конечно же, вопрос о максимальном возрасте, в котором может быть установлена отцовская функция, то есть вопрос возраста, после достижения которого психическая структура уже не может быть изменена, остаётся открытым. Похоже, что определённым образом устроенная аналитическая работа с детьми может, в определённой мере, привести к установлению отцовской функции.

В случае взрослого, согласно Лакану, никакой объём аналитической или любой другой работы не сможет привести к изменению психотической структуры. Такая работа может способствовать уменьшению определённых психотических проявлений в клитической картине пациента, предотвратить определённые психотические эпизоды, и позволить пациенту продолжить жить в мире, но не существует никакого “лекарства” для психоза, в смысле радикального изменения психической структуры (например, преобразования психотика в невротика).

Подобная структурная позиция подразумевает, что если пациент пережил “развязывание психоза” в возрасте тридцати лет, то психоз у него был всегда, просто до этого он был “неразвязан”. Теоретически, пациент мог быть диагностирован как психотик задолго до того, как с ним приключилось развязывание психоза, то есть, собственно, задолго до проявления очевидного психотического феномена.

Клинические последствия нехватки отцовской функции многочисленны и разнообразны, и аналитику необходимо отслеживать их при определении диагноза. Я начну с наиболее известного психотического феномена — галлюцинации, — и далее обращусь к менее известным феноменам, которые могут быть полезны в диагностировании неразвязанного психоза, то есть, когда не происходило никаких психотических срывов.

Галлюцинация

Галлюцинация, в самом широком смысле, не является следствием нехватки отцовской функции. По словам Фрейда галлюцинация является одним из первых способов удовлетворения, к которым обращается младенец: например, будучи голодным младенец вначале галлюционирует о первом опыте удовлетворения, а не обращается к некой деятельности, например, плачу, чтобы привлечь внимание родителей и заполучить их заботу. Галллюцинации — это обычная форма “мышления” первичного процесса, она играет некоторую роль в грёзах, фантазиях и сновидениях. И, следовательно, она может быть представлена во всех структурных категориях: психозе, неврозе и перверсии.

Галлюцинации, принятые в таком широком смысле, не свидетельствуют о психозе: их наличие не является определяющим отличием психотика, так же как и их отсутствие не свидетельствует о том, что пациент не является психотиком. Согласно Жаку Аллену Миллеру, “галлюцинации [могут быть обнаружены] в психозе и в истерии, сами по себе, [они] не могут выступать свидетельством определённой структуры… И если вы обнаружили такой элемент как галлюцинации, вам всё равно необходимо задаться очень строгими вопросами различения структурных категория”. 5

Тем не менее, Лакан может нам помочь также и в более узком понимании галлюцинаций. Учитывая современную тенденцию в США классифицировать психотиками любых людей, свидетельствующих о чем-то смутно напоминающем галлюцинации (или, по крайней мере, пограничное расстройство), выписывать им лекарства или же направлять на госпитализацию, я считаю важным указать на то, что не все галлюцинации идентичны. Я считаю допустимым отделить психотические галлюцинации, которые далее я буду называть bona fide (прим. пер. лат. заслуживающими доверия) галлюцинациями, от типичных голосов и видений, о которых так много говорят непсихотики. 6

Пациент, который находился в терапии у одного из супервизируемых мною аналитиков, как-то заявил, что ему показалось, что его бывшая  жена стояла в прихожей. Терапевт мог записать в свой лист “галлюцинации”, и те другие, у кого он супервизировался, так и делали. Но, тем не менее, этот пациент никогда не пользовался термином “галлюцинация”, и даже если бы это было иначе, то скорее всего он был бы взят им из слов его предыдущего терапевта.

Если мы обратимся к исследованию этого субъективного опыта, то обнаружим ряд отличительных характеристик. Например, в случае упомянутого пациента, он был удивлён этим образом или видением, а также сказал себе, что его бывшая жена не могла зайти в дом так, чтобы он об этом не знал, то есть он засомневался в реальности содержания этого образа, а не в самом образе или видении. Он окинул взглядом двух сидящих рядом с ним людей, а потом снова посмотрел в сторону прихожей, но его бывшей жены там уже не было. Он никогда не считал, что она действительно была там; он считал, что видел что-то, то есть в само видение он как-то верил, но не доверял ему 7. Он не верил, что увиденное им было реально, или же могло быть рассмотрено как нечто действительное. Коротко говоря, мы можем отметить, что он был способен различать фантазию (психическую действительность) и реальность (западное понятие, описывающее социальную и физическую действительность, которую он впитал в себя в течении своей жизни).

Когда обсуждение заходит в границы фантазии и реальности, мы оказываемся неспособны точно провести разграничение между неврозом и психозом, так как многие невротики, в определенные моменты, неспособны различить фантазию от (социально сконструированного представления о) реальности. Одним из очевидных примеров этому может быть истерик (“Исследования истерии” Фрейд и Брейер), чьи фантазии становятся столь реалистичны, что это приводит к переписыванию его/её субъективных представлений о собственной истории. И невротики, и психотики могут демонстрировать проблемность различения психической и социально сконструированной реальностей. Мы можем столкнуться с серьёзными вопросами, если задумаемся об обоснованности подобного различения. Например, чьё представление о социально сконструированной реальности должно преобладать: аналитика или пациента? Существует ли разделительная линия между психическим и социальным? 8

Я оставлю эти эпистемологические вопросы для более подходящего случая, чтобы указать на предложение Лакана относительно того, что “реальность” не является достаточно полезной концепцией, с помощью которой мы могли бы различать фантазии от галлюцинаций, или невроз от психоза. Намного более подходящей концепцией является “уверенность”. 9

Психоз определяется уверенностью, а не сомнением. Психотик не обязательно убеждён в “реальности” того, что он/она видит, но убеждён в то, что это определённо что-то значит, и что значение этого учитывает и его/её. Хотя психотик и может быть согласен с тем, что кроме него никто ничего не видел и не слышал (Семинар III), то есть с тем, что произошедшее не было частью общей социальной реальности, но тогда он мог решить, что это подчеркивает его особенность, делает его избранным среди многих, способным увидеть или услышать, или же что это было связано только с ним/ею. “Президент США лично пытался установить со мной контакт посредством мозговых волн”. “Бог избрал меня своим посланником”. Субъект уверен в отношении сообщения (содержании того, что было увидено, или же услышано) и себя как его адресата. Психотик утверждает, что “действительным” и “реальным” для него в этом опыте были последствия этого сообщения для его жизни: “они пытаются достать меня”, “им нужен мой мозг”. Для ошибки и неверного толкования тут нет места, значение этого опыта очевидно.

Клиническая картина невроза, напротив, изобилует сомнением. Сомнение — отличительная черта невроза 10. Невротик сомневается: возможно, там кто-то стоял, а может и нет; возможно, голоса приходят из-вне, а может и нет; может, сказанное ими обладает неким значением, или нет; это значение может быть связано с ним/ею, но, вероятно, он/она неправильно его толкует. Невротик хочет знать: “Являюсь ли я сумасшедшим, раз слышу эти голоса? Это нормально? Как мне стоит относиться к таким переживаниям?”. Невротик всегда, некоторым образом, дистанцирован от этих переживаний, и, несмотря на то насколько пугающими или тревожными они могут быть, всегда остаётся неясность в отношении того, что же они значат, что они означают в большей системе вещей. “Бог говорил со мной, но что это значит? Должен ли я быть его посланником? Что ему нужно от меня?”

Психотик, наоборот, знает. “Бог хочет, чтобы я стал его женой” 11. “Дьявол хочет подчинить меня своей воле”. “Марсианам нужен мой мозг для изучения, они могут контролировать все мои мысли”.

Возвращаясь к описанному ранее случаю, “видение” того мужчины о жене в прихожей нельзя назвать bona fide галлюцинацией, оно скорее принадлежит к грёзам и фантазиям. Его желание увидеть её было столь сильным, что она “возникла” перед ним. То, что в его галлюцинации выглядело как мотив преследования (она сказала ему: “я до тебя доберусь”), свидетельствовало скорее о его желании отомстить ей, преобразованном в страх того, что она навредит ему, типичной невротической маскировкой желания страхом 12. Если она попытается навредить ему, то он будет обладать всеми основаниями для того, чтобы ответить ей (возможно, побить её, как он и поступил с кем-то другим, когда он был спровоцирован в прошлый раз).

Таким образом, я считаю, что у нас есть все основания считать опыт этого пациента грёзами или фантазиями, а не галлюцинацией. И, действительно, когда Фрейд говорил о том, что истерички иногда галлюцинируют, то он имел ввиду, что их фантазии становятся столь сильны (столь гиперкатектированны, то есть столь инвестированными энергией или либидо), что истерички “видят” и “слышат” их, как если бы они имели место в действительности. Их фантазии настолько интенсивны, что они становятся осязаемы и реальны. И даже в таком случае, они всё равно в некоторой степени сомневаются в этом. Действительно, им становится сложно различить что реально, а что нет.

Обсессивные невротики также порой галлюцинируют 13, они обычно сталкиваются с голосовыми “галлюцинациями”, которые можно рассматривать как голос карающего супер-эго. Когда кто-то утверждает, что слышит голоса, которые говорят ему: “Ты никогда ничего не добьёшься”, “Это твоя вина, ты всё разрушаешь”, “Ты не заслуживаешь ничего лучше”, “Тебя за это накажут”, и так далее — то нам не стоит спешить с диагнозом паранойи. Карающее супер-эго является широко известным и задокументированным феноменом, часто пациенты узнают в нём голос отца и свойственные его речи слова (или же предполагаемые как его мысли).

Задача описания всего множества услышанных невротиками голосов, которые едва ли может расценивать как патологические, слишком обширна для любой книги. Некоторые пациенты и не только пациенты говорят о своего рода комментариях, пробегающих в их повседневной жизни — “она идёт в ресторан, и улыбается мужчине за прилавком” , — которые мы можем понять с помощью теории стадии зеркала 14. Поскольку эго является наблюдаемой собою самостью подобно зеркальному отражению (то есть видимым как-бы кем-то другим, или же видимым со стороны), тогда эти непрерывные комментарии могут быть оформлены в виде само-сознания, сознания того, что самость что-то совершает в этом мире 15. Философ может наблюдать за процессом собственной мысли, как если бы он принадлежал кому-то другому. “Загадка самосознания”, принимаемая многими за дар эволюции, связанным с множеством связей в человеческом мозге, который вскоре будет воспроизведён в компьютерных чипах, объясняется самой природой эго (идентичным “самости” в моей терминологии 16) как интроецированного внешнего образа субъекта. Таким образом, эго — это объект 17, и сознание может использовать его как любой другой объект, за которым оно может наблюдать 18.

Невротики могут слышать и видеть всё, что угодно: у них могут быть видения, тактильные и обонятельные ощущения, они могут слышать голоса, но у них не может быть bona fide галлюцинаций. Они могут фантазировать, слушать супер-эго или любые други эндо-психические голоса, и так далее. Но для bona fine галлюцинаций со стороны пациента требуется чувство субъективной уверенности, присутствие внешней инстанции, а также возвращение того, что было форклюзированно 19.

Одним из заключений этих размышления является то, что упоминания пациентом наличия у него галлюцинаций аналитику не стоит вопринимать буквально, но следует уделить некоторое время исследованию природы этого опыта. И если аналитику не удастся найти убедительных доказательств, то есть если ему не удаётся определить являются ли эти галлюцинации bona fide галлюцинациями, тогда ему стоит уделить внимания следующим критериям, о которых мы будем говорить далее.

Языковые Нарушения

Именно они [нарушения языкового порядка], между тем, и нужны, чтобы диагностировать у больного психоз.

Лакан, Семинар III, стр. 124

 

Но если невротик в языке обитает, то психотик, напротив, служит ему обиталищем, им одержим.

Лакан, Семинар III, стр. 332

Мы все рождены в язык, язык, который никем не был создан. Раз уж мы должны самовыражаться среди других, мы вынуждены выучить их язык (то есть выучить язык наших родителей, о котором мы будем говорить далее как о дискурсе Другого), и в процессе этого изучения язык формирует нас: наши мысли, требования, желания. Порой, мы сталкиваемся с тем, что не можем подобрать верных слов для того, чтобы выразить то, что хотим сказать, что доступные нам слова недостаточно точно отображают то, что хочется сказать. Но, без всех этих слов, поле смысла было бы нам недоступно. Лакан называет это явление отчуждением в языке. 20

Мы сталкиваемся с проблемой того, как жить в языке, как обустроить себе место в нём, и как сделать его, на сколько это возможно, максимально своим. Мы можем найти и усвоить некий отвергнутый, пренебрегаемый или запрещаемый властями словарь: мятежный сын усваивает дискурс, в котором доминирует трёхбуквенная лексика, анархист — жаргон, свободный от языка власти, феминистка — непатриархальный лексикон. Мы можем чувствовать себя больше собой, говоря на каком-то субкультурном языке или же пользуясь напускным акцентом. И, более того, мы можем полностью отказаться от родного языка, если ассоциируем его со своими родителями или тем дискурсом (образовательным, религиозным, политическим, и тл), к которому питаем ненависть, свободно владея иностранным языком 21.

Невротику более или менее успешно удаётся обустроиться в языке, занять себе место в его каком-то подмножестве (никто не может занять себя место во всём языке, развивающемся и разнообразном подобно любому естественному языку). Отчуждение никогда не удаётся преодолеть, но, по крайней мере, некоторая часть языка была “субъективизирована”. И хотя язык говорит нами в намного большей степени, чем мы можем допустить, хотя мы часто становимся скорее передатчиками и ретрансляторами окружающих нас дискурсов 22, хотя порой мы пытаемся отклонить то, что выходит из наших уст (оговорки, неразборчивая речь, и тд), мы тем не менее ощущаем, что живём в языке, а не просто живём им.

Психотик, напротив, “порабощён феноменом дискурса в его целостности” (Семинар III). В то время, как в каждом из нас живёт язык, как некое чужое тело 23, психотик ощущает себя порабощенным дискурсом, который звучит как исходящий из-вне, а не изнутри. Психотик считает, что возникающие в его голове мысли, были помещены туда некой внешней властной инстанцией. И хотя Человек-Крыса отказывался от ответственности за некоторые возникшие в его сознании мысли, он, грубо говоря, никогда не приписывал их кому-то внешнему.

Мысль Лакана состоит в том, что отношение психотика к языку отличается от оного у невротика. Для того, чтобы понять это, нам следует заняться воображаемым и символическим регистрами в том виде, как их определял Лакан, указывая на их различную роль в неврозе и психозе.

Неудача Символического Перезаписать Воображаемое

Наиболее известной стороной работы Лакана, по крайней мере, в англоговорящем мире является разработанная им в 1936 году концепция “стадии зеркала” 24. Коротко говоря, она связана с тем временем в жизни ребёнка, в котором он всё ещё остаётся крайне нескоординированным, то есть, собственно, набором ощущений и переживаний, которым не хватает единства. Согласно Лакану, именно зеркальное отражение впервые предоставляет ребёнку образ его собственной целостности и единства, выходящих за пределы всего того, что он к тому времени смог достичь в своём развитии. Этот зеркальный образ восхищенно инвестируется либидо ребёнка и интернализуется им, становясь ядром, моделью, формой его эго. Успешные “образы себя”, которые возвращаются к ребёнку от его родителей, учителей и других, кристаллизуются вокруг зеркального образа. Лакан рассматривает стадию зеркала как формообразующую, предоставляющую структурирующий образ, который приносит порядок в существующий до его возникновения хаос ощущений и переживаний. Она ведёт к развитию ощущения себя, предвкушая некоего рода целостность и идентичность, которым еще предстоит быть реализоваными. Именно это и позволяет ребёнку сказать: “Я”.

Тем не менее, поздняя переформулировка Лаканом стадии зеркала, совершенная в 1960 и доступная только на французском 25, обладает большим значением. Тут Лакан утверждает, что зеркальный образ инвестируется либидо и интериоризируется благодаря жесту признания родителя, который и держит ребёнка у зеркала (или наблюдает за тем, как ребёнок рассматривает себя в зеркале). Другими словами, зеркальный образ приобретает такое значение ввиду родительского признания, подтверждения, или одобрения, выраженном в кивке родителя, который уже обрёл символическое значение, или же в выражениях подобных: “да, дорогой, это ты!”, — которые обычно звучат из уст воодушевленных, любующихся родителей. Именно этим зеркальный образ отличается от того, какой властью некоторые образы обладают в животном мире. Самке голубя, например, требуется образ другого голубя (или же его обманка, или же её собственное отражение), чтобы её половые органы могли сформироваться, но одного образа уже достаточно для необходимого процесса развития. В случае людей зеркальный образ хотя и может в определенном возрасте представлять из себя некоторый интерес, как и у шимпанзе, но он не формирует эго, чувство себя, без его признания важным для ребёнка человеком 26.

Лакан связывает это утверждение с тем, что Фрейд называл, Я-Идеалом (Ichideal) — ребёнок интернализирует идеалы родителей (символически выраженные цели), и судит о себе в соответствии с ними. Действительно, ребёнок вбирает в себя то, каким образом его воспринимают родители, и начинает воспринимать себя таким же образом. Свои поступки он начинает воспринимать также, как и они, cудить о том, достойны ли его поступки уважение или же пренебрежения также, как о них судили бы его родители (или же как ребёнок считает о том, как бы его поступки судили его родители).

Таким образом устанавливается целый новый порядок: происходит реорганизация (или переорганизация) всего хаоса ощущений и переживаний, чувств и впечатлений. Регистр воображаемого: визуальные образы, аудиальные, обонятельные и прочие ощущения любого рода, а также фантазии — всё это переструктурируется, переписывается, “перезаписывается” символическим, теми словами и фразами, которыми родители описывают своё восприятие их ребёнка 27. Новый символический, или лингвистический, порядок заменяет собой предыдущий воображаемый порядок, что и позволяет Лакану говорить о господстве и определяющем характере языка в человеческой жизни. Именно в этом и состоит суть его критики определённых форм теории объектных отношений 28, которые, по его мнению, фокусируются на воображаемом порядке или же наборе отношений, которые фактически замещаются символическим, и потому недоступны психоанализу, единственной средой которого является речь.

Перезапись воображаемого символическим (“нормальная” или “обычная невротическая” участь) приводит к вытеснению или, по крайней мере, подчинению воображаемых отношений, для которых характерна агрессивность и конкуренция, отношениями символическими, в которых доминируют вопросы идеалов, фигур власти, закона, достижений, вины и тд. Эта перезапись связана с понятием комплекса кастрации, который, в случае мальчиков, приводит к упорядочиванию или иерархизации влечений под влиянием (или же, повторяя слова Фрейда 29, “тиранией”) генитальной зоны. Беспечная полиморфная сексуальность ребёнка мужского пола оказывается организована посредством отцовской функции, осуществляющей вытеснение его эдипальной связи с матерью. Отец (который в работах Фрейда является преимущественно символическим отцом, требовательным и запрещающим отцом) осуществляет социализацию детской сексуальности — он требует от ребёнка соответствия его сексуальности культурно приемлимым (то есть символическим) нормам.

Согласно Фрейду, эта перезапись имеет место и в случае перверсии: их полиморфная сексуальность также уступает иерархизации влечений, но под влиянием зоны, отличной от генитальной — оральной, анальной, скопической и тд. Подобным же образом, согласно лакановской мысли, воображаемое перверта пережило определённую перезапись рода, но не аналогичную невротической, и, тем не менее, проявляющуюся в упорядочивании или структуризации воображаемого.

В психозе подобная перезапись не происходит. На теоретическом уровне мы можем заключить, что это связано с неудачным установлением Я-Идеала, не функционированием отцовской метафоры, непринятием комплекса кастрации, и с множеством других причин. Важным моментом тут является то, что в психозе воображаемое продолжает доминировать, а символическое, в той степени в котором оно было усвоено, испытывает сильное влияние воображаемого, другими словами, оно усвоено не как радикально иной порядок, переструктурирующий предыдущий, но как сугубо имитация других людей.

Если Я-Идеал служит скреплению чувства себя, сцеплению с одобрением или признанием родительского Другого, его отсутствие приводит к неустойчивому чувству себя, к образу себя, способному в определенные моменты исчезнуть или испариться. Рэйчел Корде (Rachel Corday), снявшая очень назидательное видео с описанием её непосредственного психотического опыта “Losing the thread” (Insight Media, 1993), повторяет в нём свои слова о том, как она “теряла ощущение себя” во время психоза, сравнивая себя с шаром, который поднимается высоко в небо, и который она не может словить. Она говорит, что в таком состоянии у неё не было никакого отношения к другим вещам, так как не было никакого Я для этого, никакого распознаваемого центра преднамеренности. “Всё в реальности распадалось, включая моё тело”, — говорила она, описывая то, насколько ей было трудно переходить от одного к другому без “CEO в её офисе”, это гомункула, известного как эго, благодаря которому мы чувствуем, что наши тела целостны и гармоничны. Все нервы, мышцы и сухожилия её тела находились во всё той же связи, как и ранее, когда она могла совершать сложные движения, но распадалось её ощущения себя, которое и позволяло телу функционировать как целому 30.

Кордей говорила, что она говорила себе: “Успокойся”, — о чём-то подобном говорят и другие пациенты (например, Жерар Примю, у которого Лакан брал интервью в “A Lacanian Psychosis” 31), когда пытаются описать это ощущение ускользания себя. Такая дизинтеграция эго не всегда проходит в психозе столько полностью, и чаще мы сталкиваемся с смешением себя и другого, сложностью определить кто же говорит. Кордей утверждала: “Я не знаю, откуда приходит мой голос”. Границы эго не просто “подвижны”, как обычно о них говорят в случае невроза, но фактически отсутствуют, что приводит к опасному чувству того, что другой человек или сила пытаются занять моё место 32. Без именующей и разделяющей помощи языка, когда его структура усвоена, а не имитируется 33, доминируют воображаемые отношения, как мы далее и увидим.

Неспособность создавать новые метафоры

 

“Да, он [Шребер] писатель, конечно, но не поэт. Шребер не открывает нам новое измерение опыта”

Жак Лакан, Семинар III, стр. 105

Факт того, что сущность структуры языка не была усвоена психотическим субъектам, находит своё выражение в том, что психотики не способны создавать метафоры, что удаётся невротикам. Они, конечно-же, пользуются метафорами, посколько метафоры являтся частью любого естественного языка. Они вполне способны применять метафоры, произнесенные в их окружении, обнаруженные при чтении и тд. Но они остаются неспособны в сочинении новых метафор.

Похоже, что сама структура языка: существительное, глагол и объект, — не усваиваются идентичным образом. Поскольку такая структура позволяет нам заменить существительное, например, “утроба”, другим существительным, например, “театр”, или  целой фразой, как например “театр менструальной активности”, чтобы создать метафору (определенный тип метафоры, известный как “метафора замещения”) 34. Психотический дискурс странным образом лишен оригинальных метафор, различных поэтических приёмов, благодаря которым большинство людей создаёт новые значения. Благодаря подражанию психотик способен научиться говорить таким же образом, каким говорит большинство людей (Семинар III, стр. 333), хотя основополагающая структура языка так и остаётся не интегрированной.

Метафорическое использование языка недоступно психотикам, как утверждает Лакан, ввиду неудачи основополагающей метафоры — отцовской метафоры. Лакан говорит, что отцовская метафора обладает структурой метафоры (замещения), в которой верхнее понятие заменяет или упраздняет находящееся под чертой:

Отцовская метафора #1

Или еще проще:

Отцовская Метафора #2

Отец (как имя, как существительное, как Нет!) отменяет (желающую или желанную) мать, нейтрализует её, замещает её, отец становится именем или же запретом вместо её. Отцовская метафора, определённая таким образом, находится в заметном родстве с комплексом кастрации, каким он описывался у Фрейда: ребёнок вынужден пожертвовать частью jouissance, определённым отношением к матери, ввиду исходящего от отца требования или же угрозы. Одним словом, это соответствует тому, что Фрейд называл “первичное вытеснение”, что мы могли бы назвать “первым вытеснением” 35.

Предположим, что ребёнок был принят в мир его матери или его первого опекуна, что уже представляет из себя серьёзное допущение, так как в исключительных случаях детского аутизма мы видим, что некоторым детям не было предоставлено никакого места в мире их матери, что они изначально не были желанны, что удовлетворяются только их основные биологические потребности (и часто не их родителями, но безучасными платными опекунами), а их попытки к разговору и контакту с другими встречаются криками и шлепками 36. Следующая диаграмма отражает ситуацию, в которой ребёнок занимает некоторое пространство в мире матери:

Диаграмма 1
Диаграмма 1

В нуклеарной западной семье обычно отец препятствует экслюзивным отношениям ребёнка с матерью 37. Часто отец воспринимается ребёнком как тот, кто в любое время дня и ночи запрещает или же останавливает его доступ к матери, то есть как тот, кто ограничивает тот род удовлетворения, которого ребёнок добился в отношениях с матерью. Например, отец может сказать: “Ты уже слишком взрослый для этого, только малышам нужна мамочка”.

Таким образом, отец очень прямолинейным образом выполняет функцию разделения, он действует подобно черте или барьеру между матерью и ребёнком, запрещая ребёнку быть ни более чем продолжением матери (смотрите диаграмму 2). Желание поддерживать эту тесную связь мать-ребёнок может присутствовать как у ребёнка, так и у матери, так и у них обоих (хотя желанием оно становится только после столкновения с препятствием), но в любом случае отец стремится отделить ребёнка от (обычного) первичного источника его удовлетворения. И, таким образом, его функция связана с запретом jouissance.

Диаграмма 2
Диаграмма 2

Father Methapor #3

Как мы уже упоминали, запрет приводит к возникновению желания: только столкнувшись с тем, что нечто мне запрещено, я понимаю, что желаю этого, что испытываю в нехватку в том, чего мне нельзя. Отцовский запрет создаёт желание определенных связанных с матерью наслаждений (контакта с её телом, её нежностью, теплом её объятий, звуком её голоса, её любящим взглядом, и тд), но это желание должно стать тайным, так как оно неприемлимо для отца, и потому должно быть забыто. Первое вытеснение, для ребёнка любого пола, включает в себя забвение собственного желания в отношении достижения удовлетворения с собственной матерью. Это вытеснение часто более сильно у мальчиков, чем у девочек, так как обычно отец прикладывает больше усилить для сепарации сына (как противника) от матери, тогда как дочери он позволяет поддерживать близкие отношения с матерью в течении более длительного периода. Тем не менее, ограничения того удовлетворения, которое позволено ребёнку в отношении его матери (или же которое позволено матери в отношении ребёнка) имеют место, и вытеснение происходит, что обычно находит в выражение в том, что ребёнок начинает считать объятия и внимание матери чем-то противным, непристойным, неуместным и тд, — что и является красноречивым свидетельством вытеснения. В моих схемах то, что вытесняется, находится под чертой:

Отцовская Метафора #4

Отцовская метаформа подразумевает также и еще один момент, о котором мы поговорим при обсуждении остальных структур 38. Но я хочу подчеркнуть, что рассмотренный нами первый момент уже связывает слово со значением (как “материалом” нашей социально/лингвистически сконструированной реальности, то есть той реальности, которую мы все разделяем, так как говорим о ней). Как мы знаем, значение определяется уже по факту, и потому отношения ребёнка с его матерью обретают значение вследствии отцовского запрета, и мы может назвать его “первым значением”. Это значение устанавливает крепкую связь между строго произнесенным запретом и смутной тоской по близости (которая трансформируется в результате запрета в желание матери). Это первое фундаментальное значение приходит в бытие благодаря отцовской метафоре, буквально неверности моей тоски по собственной матери. Что бы я в последствии об этом не думал, например, что не стоит принимать этот отцовский запрет, так как он ничего не предложил взамен, не предоставил мне никакой замены для того удовлетворения, это первое значение, будучи однажды установленным, остаётся неискоренимым.

Всё остальное — открыто интерпретации, бери не хочу. Определенно, есть место также и непониманию, даже самого отцовского запрета чего-то в отношениях матери и ребёнка: “Связано это с тем, как она меня обнимает, или с тем, как я её обнимаю, или с тем, что мы так шумно себя ведём?”. Нет никакой необходимости в том, что бы ребёнок сразу понял, что речь идёт о прикосновениях и нежности определенного рода, что отец запрещает именно это. Если же предположить, что отец был достаточно успешен (или удачлив) в том, чтобы втолковать ребёнку, что именно запрещено, то можно говорить о установке связи между языком и значением (социально организованной реальностью), между означающим и означаемым, о связи, которую уже не разрушить.

Лакан называет это связывание слова со значнием “точкой стежка” (point de capiton, которую также порой называют “точкой крепления”). Точка стежка в словаре обойщика означает такую петлю, которая используется для надежного прикрепления пуговицы к ткани в набивке дивана или стула, когда пуговица и ткань связаны вместе не ввиду их прилегания к деревянному или металическому каркасу, но в отношении друг к другу. В данном случае нет никакого жесткого крепления, поскольку крепление полагает недвижимую твердь, к которой нечто присоединено. Но результатом отцовской метафоры является скорее специфичное значение определенных слов (диграмма 3) безотносительно к абсолютному референту (то есть без обращения к мифической абсолютной реальности по ту сторону реальности созданной или обтёсанной из реального посредством языка). Отцовская метафора создаёт основательное непоклебимое значение 39.

Диаграмма 3
Диаграмма 3

Когда позже всё что угодно сможет быть поставлено под сомнение, включая основания этого фундаментального значения, то сама возможность этого основывается на связывании этого первого стежка. Именно благодаря одной такой петле и усваивается структура языка. Без неё — всё развязывается. Рейчел Кордей говорил, пытаясь ухватить какое чувство себя на одном конце, что оно постоянно “развязывалось на другом конце”. Ткань её ощущения себя развязывалась, ввиду отсутствия этого важного стежка, из-за чего она постоянно “теряла нить” 40.

Прерванные Высказывания и Неологизмы

В случае психоза отцовская метафора терпит неудачу и структура языка (позволяющая метафорическое замещение) не усваивается. В случае языка, функционирующего без этой структуры, существует вероятность возникновения и других нарушений. Например, речь голосов, которые психотик так часто слышит, часто прерывается или обрывается перед произнесением некоего очень важного слова, и пациент чувствует себя обязанным завершить это высказывание, найти его недостающую часть.

То, что высказывание обретает своё полное значение лишь когда последнее слово было произнесено, является следствием структуры речи. Каждое слово или фраза в высказывании устилает путь для последующих слов, и держит связь с предыдущими словами. В частичном высказывании: “наиболее важным является …”, — глагол оставляет нас в ожидании, и мы связываем его с субъектом, некой вещью или деятельность, которая считается говорящим важной (например “… поступать так как хочется”). Высказывание можно понять как цепь, в смысле cвязанности глагола с субъектом, прилагательных с существительными, которые ими описываются, а также формулирования последней части высказывания ввиду структуры первой части, — все элементы высказывания взаимосвязаны. Определенные элементы подготавливают почву для других, и нет таких элементов, которые были бы полностью независимы: все они “вместе сцеплены” (именно поэтому Лакан пользуется фразой “означающая цепочка”).

Само начало высказывания нельзя понять в отдельности от всего высказывания, его значение или же значения становятся ясны (если они могут быть прояснены) только лишь в окончании. Упреждающие и ретроактивные движения, которые имеют место при создании смысла, отражены в диаграмме точки стежка у Лакана 41, также они связаны с процессом, в котором посредством метафоризации создаётся новое значение. В рамках нашей работы тут важно подчеркнуть, что прерывание высказываний, произносимых голосами у психотика, обрывает формирующуюся цепь, предавая элементы высказывания изолированности, а не связи 42, что подразумевает нарушение в обычном процессе создания смысла, и связано с тем, что для психотика слова — это вещи.

В речи одной пациентки, терапевт которой находился у меня в супервизии, это фундаментально иное отношение психотика к языку проявлялось, когда она говорили о её страхе того, что кто-то захочет “strip her of her assets [отнимает у неё её имущество]”, а также отмечала наличие странной связи между этой фразой и “Strip District” [район Стрип] (рыночный район в Питтсбурге, куда она направлялась) и “New York Strip Steak” [нью-йоркская отбивная] (который она увидила недавно в меню). Её беспокило не множество значений слова “strip” (например, его сексуальный подтекст [прим. пер. в значении “раздевать”], но сам факт того, что это слово встречалось в её жизни в трёх различных контекстах. Её “ассоциации” касались не похожих связанных слов (как например, “stripe” [полоса], “trip” [путешествие], “tripe” [рубец]) или других значений, но именно повторного появления одного и того же слова как вещи. Эта же пациентка видела некую “космическую связь” между David’ом Letterman’ом и David’ом, который был заинтересован в letters [письмах] из Нового Завета. Один из моих пациентов следующим образом описал ту ценность, которой обладают для него слова: “Они — это драгоценности моей короны, которые никто не должен портить”. Для него слова — это вещи, которые можно испортить.

Также было обнаружено, что психотики проявляют склонность к созданию неологизмов. Будучи неспособными создавать новые смыслы благодаря использованию одних и тех же слов в метафорах, психотик обращается к сочинению новых слов, и придаёт им такую ценность, которую он/она обычно описывает как описуемую или невыразимую. В отличии от любых других слов, которыми мы пользуемся, которые могут быть определены посредством других известных слов, такие неологизмы остаются неопределимы и непоясняемыми. Значение любого обычного слова или фразы всегда отсылает к другому значению, но психотик пользуется такими словами, которые не отсылают к любым другим известным словам или объяснимым значениям. Лакан определяет неологизмы как одно из “свидетельств” психоза (Семинар III, стр. 49).

Превалирование Воображаемых Отношений

“Именно в изначальном соперничестве … происходит образование человеческого мира.”

Жак Лакан, Семинар III, стр. 57

Базовое лакановское разделение воображаемого и символического может послужить в качестве мощного клинического инструментв в разграничении психоза и невроза. Невротик, несмотря на его страдания от множества более или менее важных конфликтов с друзьями и коллегами, то есть с подобными ему/ей другими, часто практические с первых сессий даёт терапевту понять, что его/её основная жалоба связана с символическим Другим. Что может быть выражено в его сетованиях о родителях, авторитетных фигурах, социальных ожиданиях, или же вопросах самоуважения, — всё это свидетельствует о конфликте на уровне того, каким пациент видит себя в категориях идеалов Другого (то есть на уровне я-идеала или супер-эго): неадекватным, разоблаченным, виновным и тд.

С другой стороны, психотик представляет всё иначе, у него конфликт имеет место в отношении других его/её возраста: соперниками, конкурентами, любовниками. Но не все они пытаются добиться одобрения одной и той же авторитетной фигуры, скорее, кто-то из них узурпирует место психотика 43.

Всем известный феномен преследования прекрасно соответствует категории воображаемых отношений, и является основной характеристикой паранойи (одного из психозов). Лакан говорил: “Так как Другой был либо не получен в пользование, либо утрачен, то ему [пациенту] встречается чисто воображаемый маленький другой… Этот другой его отрицает, буквально убивает” (Семинар III, стр. 278). Тем не менее, Лакан напоминает нам о том, что жалоб пациента о том, что кто-то пытается ему/ей причинить вред, недостаточно для того, чтобы считать его/её психотиком: эти жалобы могут свидетельствовать о действительности, или же они могут быть настолько невероятны, что очевидно оказываются ложными, но обычно не так уж и легко с этим разобраться. Нам остаётся еще раз повторить, что для того, чтобы точно диагностировать психоз у пациента “должны быть налицо языковые нарушения” (Семинар III, стр. 124) 44.

Вторжение Jouissance

Поскольку в психозе воображаемое не перезаписано символическим, влечения в теле не иерархизируются иначе, кроме как посредством подражания. Другими словами, видимая иерархия лишена нерушимости, что не свидетельствует об определенной жертве jouissance подобной той, что имеет место в случае иерархизации, происходящей у невротика во время социализации, когда либидо перенаправляется (более или менее полностью) со всего тела как целого к эрогенным зонам.

Лакан подчеркивал, что тело, в неврозе, по сути мертво. Они исписано означающими, то есть, другими словами, оно было переписано и зашифровано символическим 45. Тело как биологический организм, что Лакан называл “реальным”, постепенно социализируется и “одомашнивается” до такой степени, что либидо покидает его за исключением нескольких зон, эрогенных зон 46. Только в этих зонах тело, в некотором смысле, продолжает жить, оставаться реальным. Либидо (или jouissance) перенаправляется и контейнируется. Но в психозе этого не происходит: воображаемо достигнутая иерархизация может развалиться в случае заминки поддерживающего её воображаемого порядка. Тело, которое по большей части было избавлено от jouissance, неожиданно оказывается затоплено, захвачено им. Оно возвращается, возвращается мстить, как мы могли бы сказать, так как психотик именно так и переживает это: как атаку, как насильственное вторжение.

И потому, когда пациент говорит, подобно Шреберу 47, о “сладострастии” собственного тела, о неописуемом экстазе или “электрических наслаждениях [ощущаемых] в всём [его] теле” (как это было описано одним из моих пациентов), о невыносимой стреляющей боли, которую он чувствует и причин которой невозможно обнаружить медицинским образом, терапевту следует понимать, что обнаружен возможный индикатор психоза. Это, конечно же, не несомненное доказательство, поскольку религиозные мистики (которых не так уж и много) порой свидетельствовали о подобных переживаниях, но это всё равно остаётся хорошим индикатором того, что символическому неудалось перезаписать тело, что любая конфигурация либидо, организованная посредством воображаемого, может потерпеть крах.

Нехватка Контроля над Влечениями

Для невроза характерно большое эго и контроль супер-эго над влечениями. Когда невротик оказывается втянут в настоящий физический агрессивный акт, ему/ей обычно нужно быть в состоянии алкогольного опьянения, или любого другого рода измененном состоянии (например, быть кем-то сильно разгневанным/ой, доведенным/ой до края, или же посредством лишения сна, наркотиков, и тд) — только тогда то, что сдерживает его совестность, в достаточной мере позволит невротику действовать непосредственно. Непосредственные результативные действия — это, собственно, для невротика представляется самым сложным 48.

Отсутствие отцовской функции затрагивает все функции символического, и потому нет ничего удивительного в том, что оно затрагивает всё то, что мы обычно связываем с моралью и совестью. Это не означает того, что все поступки психотика “аморальны”, но, скорее, что даже легкая провокация может привести к тому, что психотик обратится к действительно грубому поведению. То ограничение влечений, которое происходит в течении невротического “образования”, социализации, эдипализации и деэдипализации, обычно проявляется в тяжелых раздумьях о возможных вариантах, имеющим место у невротика перед проявлением любого рода страсти или агрессии, что не происходит столь долго в случае психоза. Следовательно, психотик более склонен к немедленному действию, и не мучается виной после того, как отправил кого-то в больницу, или убил когото, надругался или совершил какое-то другое криминальное нарушение. Психотик может демонстрировать стыд, но не вину. Вина предполагает вытеснение: человек чувствует вину только тогда, когда знает что он тайно желал причинит вред или насладиться таким поступком. В психозе нет вытеснения, и потому нет тайн, которые бы психотик скрывал от самого себя.

Феминизация

Интересно, что у мужчин психоз часто проявляется гранью феминизации. Шребер, в границах его бреда, начал воспринимать себя как жену Бога. В некоторых других случаях психоза мы можем увидеть тенденцию к транссексуальности, повторяющихся запросах операции по изменению пола, гомосексуальности 49. Фрейд считал психоз Шребера свидетельством неадекватной защиты от гомосексуальности, но Лакан утверждал, что феминизация у Шребера произошла ввиду самой природы психоза 50.

Психоз — это никоим образом не итог физического отсутствия отца в семьи; как я говорил ранее, отец — это символическая функция, которая может выполняться как другими окружающими ребёнка людьми, так и самим дискурсом матери. Психоз — это, несомненно, результат отсутствия отца или отцовской фигуры в детстве пациента (и аналитику стоит пытаться понять в какой степени это отсутствие было физическим или же носило психологический характер), но он также может произойти и когда отец или отцовская фигура наличествуют.

Лакан утверждал, что некоторые отца (обычно очень социально успешные мужчины) могут обладать необузданными амбициями или быть “самодурами” (Семинар III, стр. 272), и устанавливать такие отношения с их сыновьями, которые можно охарактеризовать не символическим договором, но враждой и соперничеством. Воображаемое — это война, символическое — это мир. Символическое, закон, подвергает вещи разбиению, предоставляя тем самым некоего рода справедливое распределение благ: это — твоё, а то — моё. Воплощенный в законе отец, то есть отец символический, говорит: “Твоя мать — моя, но ты можешь иметь дело с любой другой женщиой”, “Это моя спальня и моя кровать, но ты можешь устроить своё пространство и собственную кровать”. Символический отец устанавливает со своим сыном молчаливый договор: “Это время дня ты должен посвятить выполнению домашнего задания, всё оставшееся время ты можешь заниматься всем, чем хочешь”, “Таковы твои обязательства, всё остальное, чем ты занимаешься помимо этого, — это твоё собственное дело”.

Отец-самодур, напротив, односторонним образом ограничивает сына, например, наказывая его не выслушав возможные причины его поступка. Его требования не знают ограничений (отсутствуют символические критерии, определяющие и ставящие границы как для требующего, так и для того кому требование адресовано), и потому удовлетворить их нет никакой возможности. Отец воспринимается как монстр, и Лакан говорит, что единственное возможное в таком случай отношение — это воображаемое отношение 51, характерное его соперническим, эротически окрашенным напряжением. Отсутствует возможность формирования отношений эдипальной триангуляции, и ребёнок занимает женскую позицию в отношении к деспотическому, монструозному отцу, отцу воображаемому 52.

Эта женская позиция может быть скрыта в течении очень долго периода времени, поскольку мужчина-психотик индентифицирует себя со своими братьями и друзьями, подражая им в собственных попытках поступать как мужчина. Но когда происходит развязывание психоза 53, воображаемые идентификации пациента или его “воображаемые костыли” (Семинар III, стр. 273) терпят крушение, и его сущностная женская позиция возвращается, или навязывает себя ему. В других случаях, мужчина-психотик может говорить о том, что он ощущал себя женщиной с самого раннего детства 54, и такой мужчина скорее всего обратится за операцией по смене пола.

Феминизация в психозе, таким образом, свидетельствует скорее не о полном отсутствии реального отца в семье ребёнка, но о (по крайней мере, нерегулярном) присутствии отца, который установил с сыном только воображаемые, а не символические отношения. Может показаться интересным факт того, что психотик так же может описывать своё отношение к языку как отношение пассивное, феминное, что он пассивно предоставляется языку, захватывается им, одержим им 55.

В поздней работе Лакана проясняются более структурные причины такой феминизации, которая не ограничивается только воображаемыми отношениями психотиков с их отцами. У меня нет возможности повторить тут всё, что было разработано Лаканом в промежутке с Семинара XVIII по XXI в отношении мужской и женской структур, поскольку это уведёт нас слишком далеко от текущей темы, и так как я об этом уже говорил в другой работе 56. Ограничусь тем, что Лакан говорил о том, что маскулинная структура связана с некоего рода “подведением итогов”, проведенным символическим отцом (который приводит ограничения в жизнь ребёнка мужского пола), в то время как феминная структура связана с некоего рода невозможностью “подведения итого” (pas tout), и потому когда отцовская функция отсутствует в жизни мальчика, когда не происходит этого “подведения итогов”, то он перенимает определенный элемент феминной структуры 57. Тем не менее, это характерное для феминной структуры “jouissance Другого” для психотика часто оказывается слишком длительным, если не постоянным опытом (инвазивным опытом), тогда как для невротика с феминной структурой такая форма jouissance проявляется скорее как что-то случайное и мимолётное.

Отсутствие Вопроса

“Невротики, например, таким вопросом задались наверняка. В отношении психотиков этого точно сказать нельзя”

Жак Лакан, Семинар III, стр. 268

Терапевт не всегда может распознать нечто вроде вопроса, который анализант адресует самому себе. Даже после месяцев регулярных встреч, некоторые анализанты вслух ничем так и не интересуются, никогда не говорят о том, что они не понимают или не понимали того, почему они поступали так, как поступали, в определенные моменты времени, а также того, что значат их сновидения, или же почему они реагируют в отношении некоторых вещей определенным образом. В их жизни ничто у них не вызывает вопросов, в их жизни нет ничего необъяснимого, нет никаких подозрительных для них мотивов. Нет никакой пищи для мысли.

Согласно Лакану, желание — это вопрос, и потому вышеописанная ситуация свидетельствует либо о том, что аналитику не удалось создать пространства для того, чтобы желание явило себя в бытии, либо же о том, что желания, каким мы его знаем в неврозе, нет. Желание, человеческое желание, а не то которое мы антроморфически приписывает животным или неодушевленным объектам (например, “белка ищет орехи, которая она сохранила на зиму”, “солнце пытается взойти из-за горизонта”), формируется в языке и только в нём и существует. Оно подчиняется диалектической свойственной языку подвижности:

“Мы забываем, однако, что человеческому поведению свойственна диалектическая подвижность действий, ценностей и желаний — подвижность позволяющая не просто менять каждый момент, но меняться непрерывно … от одних ценностей, к ценностям прямо противоположным… Возможность ежесекундно поставить желание, привязанность, любое, самое значительное человеческое действие под вопрос … является делом настолько обычным, что поразительно видеть, насколько быстро мы об этой возможности забываем.” (Семинар III, стр. 35)

В работе с невротиками мы привыкли наблюдать в течении курса терапии развитие невротических желаний, фантазий, ценностей и убеждений. Конечно же, мы порой приходим в уныние от той инерции, с которой мы сталкиваемся в некоторых сферах жизни невротика, но, возможно, чаще мы имеем дело с невротиком, который удивляется тому, как легко ему/ей удалось сбросить идентичность, отбросить те идеи, которые казались центральными для его/её “личности” еще некоторое время назад. Яростный защитник мачизма вскоре обнаруживает в себе гомосексуальные тенденции, непоколебимый сторонник семьи вскоре порывает со своими родителями, и тд. Одни эго идентификации слабеют, а другие — формируются, а желанию становится позволено следовать своему собственному курсу еще более полно.

Психотик, с другой стороны, характеризуется не только инерцией, но и отсутствием подвижности или диалектики в его/её мыслях и интересах. Одержимый, также, жалуется на то, что его преследуют одни и те же мысли, но обычно в курсе терапии по крайней мере некоторые из его/её идей вскоре меняются, хотя те, что более тесно связаны с симптомом, меняются медленее всего. Тем не менее, психотик повторяет снова и снова одни и те же фразы, в его случае повторение замещает объяснение, нет места для “диалектики желания”.  В психозе человеческое желание полностью отсутствует, так как когда отсутствует структура языка, отсутствует и желание. Где не было вытеснения, где прозрачность не уступила места неясности в отношении собственных мыслей и чувств, что и является следствием вытеснения, нет места и для вопроса, и для удивления. Я не могу поставить под вопрос своё прошлое, свои мотивы, или даже собственные мысли и сновидения. Они просто есть.

Терапия Психоза: Анализ Случая

 

Самые специфические случаи обладают наиболее универсальной ценностью.
Лакан, Семинар VI, 11 февраля 1959

Лакан не только предложил радикально новое понимание психоза, но также и заложил фундамент для терапии психоза. Как я уже говорил ранее, такая терапия не означает возможности исцеления психоза, или же, другими словами, утверждения отцовской функции у пациента, у которого она ранее отсутствовала. Нам не стоит надеяться, например, что спустя двадцать лет всё ещё существует возможность именования желания матери, и таким образом учреждения этого желания как запретного и, следовательно, требуемого быть вытесненным.

Насколько нам сегодня известно, символический порядок, лишенный ключевого элемента (Имени-Отца), уже не поддаётся структурным изменениям, но, тем не менее, его можно подпереть или “восполнить” порядком воображаемого. Воображаемое в данном случае выступает как подражание другим, в которое вовлекается психотик, что обычно позволяет ему дожить до 20 или 30 лет без переживания развязывания психоза (психотического “эпизода”). Утрируя можно сказать, что цель терапии в таком случае состоит в возвращение стабильного состояния воображаемого, которое и было для характерным для пациента до развязывания психоза.

В рамках данной работы я не могу предоставить вам детального описания лакановского подхода к терапии психоза, так как это потребовало бы ознакомления со слишком обширным концептуальным полем. Вместо этого я обращусь к краткому описанию истории психотика, который проходил терапию у двух разных психотерапевтов, к случаю прекрасно иллюстрирующему некоторые утверждения Лакана о психозе и возможностях его терапии.

В отличии от случая Шребера, которым занимался Фрейд, данный случай относится к недавнему времени и датируется концом 1960ых началом 1970ых. Также необходимо указать, что я не занимался этим случаем, и решил им воспользоваться, так как в нём можно обнаружить примеры ряда упомянутых тут замечаний. Это небольшое, объёмом в 11 страниц, описание можно найти под названием “Bronzehelmet, or the Itinerary of the Psychotherapy of a Psychotic” [Бронзовый Шлем, или Заметки о Психотерапии Психоза]  авторством Jean-Claude Schaetzel [Жан-Клод Шитсель] 58. Текст данного случая лишен достаточного объёма информации о биографии пациента, но зато он сильно сконцентрирован относительно того, что имело место во время терапии.

Шитсель называет своего французского пациента Роджером Бронзовымшлемом, что, будучи псевдонимом, связано с тем, что фамилия пациента на одном из славянских языков, от которого она и происходит, звучит буквально как “бронзовый шлем”. Как мы увидим далее эта фамилия, то есть предоставленное отцом имя, играет важную роль в его истории. О семье Роджера со слов Шитселя известно, что его отец позволял своей теще контролировать себя в такой мере, что “отцом” в их семье Роджер считал свою бабушку по линии матери. Когда Роджеру было около 4 лет, его бабушка умерла и отец запил, и позволил своей жене контролировать себя так, как до того его контролировала её мать. Всё свое внимание отец уделял сестре Роджера, которая была старше его на семь лет, а мать уделяла всё своё внимание Роджеру. Рожденный в 1943ем году Роджер не обладал никакой психиатрической истории, также отсутствовали какие-либо упоминания о наличии у него-то трудностей, когда он был ребёнком или же подростком. Только в середине 1960ых, во время обучения в колледже у Роджера начали проявляться свидетельства очевидных нарушений.

Ребёнком Роджер участвовал с сестрой в каких-то “сексуальных играх”, природа которых осталась неясна, и именно перед лицом полового контакта уже будучи взрослым он оказался полностью дезориентирован. Женщина, которая была соседкой Роджера и чей слепой муж недавно умер, пригласила его к себе с очевидно сексуальными намерениями. В момент их сближения Роджер неожиданно в тревоге покидает это здание и отправляется в университет на поиски своего профессора, “чтобы поведать тому о собственном состоянии полного замешательства” (185). Ассистент его профессора, исходя из состояния Роджера направил его к соцработнику, а тот уже в свою очередь направил его к психотерапевту.

Заслуживает внимания то, что из высказываний и действий Роджера в течении терапии  имело отношение к его отцу и имени его отца. Он говорил терапевту, что “для отца, в отличии от него, нет имени”. Он называет отца “браконьером”, безпринципным “жуликом”, который хотел использовать сына для того, чтобы тот “стоял на шухере, чтобы не было обнаружено его преступление” (187) — что совсем не похоже на того отца, который должен установить закон, которому должны подчиниться и он, и сын! Следующая ситуация, которая имела место во время терапии и свидетельствует о продолжавщейся всю жизнь Роджера нехватке отцовского внимания и расположения, произошла, когда желая заново построить отношения с отцом и забыть о прошлом, Роджер обратился к отцу со следующими словами: “отцу, чтобы жить, нужен сын, также как и сыну для жизни нужен отец”. Слова ответа его отца были следующими: “Лучше уж бы я завёл пса”.

На первый взгляд, эта попытка восстановления отношений Роджера с отцом не отличается от пресловутых невротических попыткок восстановить связь с отцом, который, по мнению невротика, уделял ему недостаточно внимания, недостаточно его хвалил, или же любил. Но стремления Роджера несут более всеобъемлющий, жизненно важный характер: будучи пренебрежительно отброшенным отцом Роджер решает, что этот “безпринципный” человек, который жил с его матерью не является его настоящим отцом. Он отправляется в архив его округа, чтобы своими глазами увидеть имя того мужчины, который был указан в свидетельстве его рождения и сертификате о браке его родителей, то есть чтобы убедиться в имени собственного отца. Но, несмотря на то, что он увидел, у него остаются сомнения в том, что было записано черным по белому, или что у того негодяя, который жил с его матерью, было такое же имя, то есть он остался неуверен в том, что был сыном этого мужчины. Для него стало жизненно необходимо выстроить отцовскую генеалогию, чтобы найти собственную идентичность и собственное место чьего-то сына. Невротик может желать (в действительности, любого) другого отца, или чтобы его отец был или стал другим, но обычно он не задаётся подобным образом вопросом о том, кто был его/её действительным отцом 59.

В данном случае мы видим крайне буквальное выражение того, что отец, каким мы его понимаем в нашей культуре, это функция символического, а не биологического (реального, физического, генетического) порядка. Отец — тот, кто играет очень специфическую роль в жизни ребёнка, а не тот, чьё имя просто записано на листе бумаги, сколь бы официальным этот лист бумаги ни был. Очевидно, что какой-то мужчина послужил рождению Роджера, но тот тем не менее ощущал себя ничьим сыном, считал что у него нет отца.

Ощущая эту необходимость в идентичности, Роджер в итоге придумывает для себя “тайное имя, которое наконец-то позволит ему жить” (198). Он считает, что может быть рождён от себя и терапевта, и придумывает имя состоящее из букв его имени и букв фамилии терапевта (итоговое слово, тем не менее, стало простой анаграммой имени терапевта), и записывает это имя на листе бумаги, который он считает его действительным свидетельством о рождении (французское act de naissance также может значить и (ф)акт рождения), оставляет его в проёме в фундаменте дома его родителей, который в последствии заделывает. Восторг, испытаный им в тот день, был неописуем. Лишь имя может породить субъекта, выделить ребёнку место для жизни в этом символическом мире фамильных древ и генеалогий. У Роджера же этого места не было, а носимое им имя, Бронзовый Шлем, по его мнению не могло быть его именем, так как его отец предпочёл бы ему пса.

В течении двух лет Роджер механически посещает каждую встречу с его первым психотерапевтом, и приносит ему уйму различных текстов — он записывал и запоминал свои сны, и наизусть декламировал их своему терапевту. (Столь продуктивная “буквальная” деятельность очень характерна для психоза). Терапевт поддерживает эту деятельность Роджера и позволяет ему в течении длительного времени рассказывать свои сновидения, но, однажды, когда Роджер говорит о сновидении, в котором он сидит в золотой клетке “усыпанной розами, на которую смотрит его терапевт” (186), терапевт спрашивает не является ли этот образ отражением текущей жизни Роджера: возможно, он смотрит на мир из яркой золотой клетки, а его терапевт им восхищается.

Не касаясь вопроса основательности и обоснованности такой интерпретации, важно сразу же указать на произведенный ею эффект: она привела к развязыванию психоза. Терапевт, посредством такой интерпретации, говорит Роджеру о том, что в его сновидении присутствует неизвестное ему значение, тогда как до этого момента тот воспринимал сновидения как набор красивых образов и приятных ему историй. С помощью такой интерпретацией терапевт пытается занять место не свидетеля, добровольного хранителя сновидений, записей и мыслей пациента, но место Другого, место определения значения.

 

В работе с невротиками, как мы увидим в дальнейших статьях, терапевту необходимо занять место Другого, способного услышать в речи невротика нечто такое, что сознательно в ней не подразумевалось. Именно таким образом осуществляется проблематизация значения, благодаря чему пациент(ка) начинает понимать, что он(а) не всегда знает, что говорит. В случае невротика это место Другого существует, и психотерапевт старается его занять, если он с самого начала не был помещён на это место самим невротиком. Следовательно это вмешательство терапевта Роджера можно понять как попытку занять символическую роль, которой нет. Терапевт пытается выйти за рамки оси воображаемых отношений, на которой и располагалось всё что происходило с Роджером в терапии, и ввести нечто в “символическое противостояние” (Ecrits, 577/217) с воображаемым.

 

В рамках Схемы L Роджер и его терапевт находились на разных концах оси воображаемого, единственной наличествующей в их отношениях оси (Диаграмма 7.4). Но терапевт невольно пытается занять в символическом позицию противоположную субъекту (Диаграмма 7.5), хотя в данном случае такого субъекта нет.

Ось воображаемого

Диаграмма 7.4

scheme L

Диаграмма 7.5 Схема L

То есть он пытается занять место на символической оси, тогда как для Роджера нет ни субъекта, ни Другого 60. Вместо субъекта, держащего ответ перед Другим, мы тут сталкиваемся с провалом. В отсутствии субъекта значения, субъекта уходящего корнями в установленное отцовской метафорой значение, Роджеру из-за данной интепретации приходится приписывает угрожающее её значение всем тем вещам, которые до интерпретации терапевта, им не обладали. Молоток, который был нечаянно оставлен в приёмной терапевта, неожиданно наводит Роджера на мысль о том, что по мнению терапевта у него “съехала крыша” 61. Название статьи с обложки журнала, оставленного в приёмной, “Не сошли ли студенты с ума?” (посвященной росту недовольства среди студентов), приводит Роджера к мысли о том, что это вопрос непосредственно связан с ним, и что его задали именно ему. Другими словами, интерпретации начали убедительно предъявлять себя Роджеру, у него начался бред.

Следует понимать, что хотя Роджер и пытался сделать из своего терапевта отцовскую фигуру с помощью анаграммы его имени, тем не менее Шитселю (второму его психотерапевту) он говорил, что первый его психотерапевт “был ему как мать”. Однажды он даже пытался оставить у него фотографию своей матери, чтобы тот хранил её у себя и, возможно, чтобы тот догадался, с кого ему стоит брать пример. Роджер пытался создать собственную новую генеалогию, в которой бы нашлось место или роль и для него, но он не пытался выдвинуть своего терапевта на роль символического отца, скорее он пользовался им как поддерживающей материнской фигурой. Присутствие терапевта обладало для Роджера успокаивающим эффектом, пока тот не попытался стать кем-то подобным символическому отцу, пока он не попытался “расположиться в третьей позиции в этих основанных на воображаемой паре a-a’ [эго и альтер-эго] отношениях” (Ecrits, 577/217). Лакан называл такого отца Un-père, “Отцом вообще” 62. Такая роль подразумевает не просто какого-то старого мужчину, но такого мужчину, который вмешавшись в диадические отношения (обычно матери-и-ребёнка) установил подлинно символические отношения с психотиком.

Именно столкновение с Отцом вообще, с Отцом как сугубо символической функцией 63 (что часто имеет форму столкновения с человеком, любого пола, который занимает или пытается занять эту символическую позицию) и приводит к развязыванию психоза, к психотическому расстройству. Лакан выводит из этого базовое положение, предлагая искать подобного рода драматическую встречу с Отцом вообще в начале каждого случая развязывания психоза где бы она ни была, например, в случае “только что родившей ребёнка женщины, это может быть лицо её мужа, [в случае] исповедующегося в своих грехах человека — это его исповедник, [в случае] влюбленной девушки — это её встреча с отцом её молодого человека” (Ecrits, 578/217). Встреча с Отцом как именно символической функцией может происходить и без посредничества другого человека, как, например, в случае мужчины, который узнает что он станет отцом, или что он вынужден занять роль социальной/политической/юридической отцовской фигуры (как, например, Шребер).

Одним из непосредственных последствий такого столкновения для Роджера было намерение найти новое имя, новое тайное имя, благодаря которому он сможет обрести существование. Первое тайное имя, которое было им сочинено на основе имени его психотерапевта, оказалось не достаточно основательным для того, чтобы Роджер мог ответить “Я тут!”, когда посредством интерпретации терапевта он оказывается на месте субъекта символического порядка, то есть субъекта означающего. Когда его призвали стать субъектом языка, то есть субъектом способным нести ответственность за скрытый смысл его собственных сновидений, его тайное имя было разрушено. Роджер логически решает, что для поисков нового имени ему нужно найти имя аналитика его терапевта, или же его духовного или символического отца, но это ему не удаётся. Далее он решает пообщаться с наиболее известным и “именитым” профессором из его университета, но ему советуют продолжить терапию, в этот раз уже с самостоятельно им выбранным терапевтом.

И Роджер решает пойти на терапию к Жану-Клоду Шитселю, хотя и неизвестно почему-то именно к нему, хотя это может быть связано с тем, что фамилия терапевта созвучна тому прозвищу, которым Роджер наделил свою столь любимую отцом сестру. До их первой сессии Шитселю удаётся ознакомиться с презентацией случая Роджера его первым терапевтом, благодаря чему он понимает, что Роджер психотик, что он склонен к бреду, и считает невероятно важной свою сновидческо-литературную деятельность. Шитсель всегда принимает тексты Роджера, всегда позволяет ему пересказывать сновидения, но при этом отдаёт предпочтение в своих вмешательствах “небрежным замечаниям” Роджера, которые предшествуют или же следуют после того, как Роджер занимает на своё место на кресле, а также вероятно случайным комментариям Роджера о сновидениях, которые отсутствуют в письменной версии, предварительно врученной терапевту. Очевидно, чувствуя себя непринужденно в компании с Шитселем, Роджер говорит следующее: “Слова пугают меня. Я всегда хотел писать, но никогда не мог ничего описать… Мне казалось, что слова ускользали от меня… И я решил, что если запишу все неизвестные мне слова, найденные мной в словаре от А до Я, то я смогу пользоваться ими и говорить всё, что захочу”(190-91). Конечно же, Роджер не мог справиться с их “использованием”, то есть остановить их “ускользание”, поскольку у него отсутствовал тот узел, что связывал слова и вещи, или, точнее, означающие и означаемые. В отсутствии фундаментальной точки стежка, связывающей имя отца или же его “Нет!” с желанием матери, слова и смыслы, а также означающие и означаемые подвержены бесцельному движению. Роджер чувствовал себя в некоторой степени в безопасности, когда записывал слова, поскольку письмо, похоже, позволяет некоторым образом зафиксировать, заморозить смысл, но речь он считал опасной, поскольку её смысл более скользящий, и ему казалось, что он не может схватить, удержать его.

Шитсель очень терпелив по отношению к Роджеру, и благодаря тому, что он уделял внимание его спонтанным комментариям, а также тому, что он помнил и возвращался к тем словам Роджера, которые тот использовал на их первых встречах, Роджер начинает считать его “человеком, с которым он может говорить” (191). К этому времени Роджер практически перестал пересказывать свои сновидения, понимая что, в отличии от его первого терапевта, Шитсель не будет подрывать смысл сказанного им, выявлять или же намекать на то, чего он не подразумевал.

Шитсель совершил очень важное вмешательство в ответ на рассказанный Роджером сон о “человеке из 203ей”. Это число, “двести три” (deux cent troix), на французском звучит идентично “двум без трёх” (deux sans troix). Памятуя о неудачной попытке введение троичной позиции посредством интерпретации, совершенной первым психотерапевтом Роджера, Шитсель говорит следующее: “Есть два без третьёх”, — указывая на то, что это позволено, и что терапевт не будет пытаться в отношениях в Роджером занять позицию Отца вообще, что ему достаточно диадических отношений на подобие отношений матери и ребёнка. Спустя мгновение молчания Роджер отвечает ему: “Это похоже на мои отношения с матерью… Я всегда был рядом с ней, как если бы у меня не было отца” (193).

У Роджера действительно был реальный (биологический) и воображаемый отец, но не было отца символического, такого который бы мог установить закон, сказав: “Твоя мать теперь тебе не доступна, она — моя. Иди и найди себе свою женщину”. В течении всего детства Роджера было двое, но не было трёх, и сейчас уже поздно вводить из-вне эту третью позицию, так как это приведёт к бреду и суицидальной депрессии. Имя отца, как и отцовский запрет, никогда не были приняты Роджером, или же так и не были на него наложены, и потому место Другого так и не заявило о себе. Первичное вытеснение так и не произошло, и потому в истории Роджера мы сталкиваемся с тем, что Лакан называл форклюзией имени отца или же “нет!” отца. И хотя само понятие “форклюзия” подразумевает некое активное действие, некое отбрасывание, в случае Роджера мы видим распространенную ситуацию отсутствия отцовского запрета, что не приводит к записи или же возведению отца в символического Другого. Роджер не отказывался от того, чтобы его отец играл символическую роль, скорее у него не было возможности ни отказаться, ни принять это. И, более того, он безрезультатно стремился заменить имя своего отца именем кого-то другого (его терапевта или же “именитого” профессора), но ни одно из них не клеилось — не существует возможности сделать то, для чего нет никаких условий. Он безрезультатно обращался к Имени-Отца, но ничто не могло ему ответить. Терапевту, в таком случае, не стоит надеяться на введение третьего измерения, и ему стоит сосредоточиться на действующем в данном случае регистре воображаемого, и постараться сделать насколько это возможно максимально крепким и основательным.

Что же это означает в случае Роджера? Он говорил Шитселю, что хочет “понять что же с ним произошло” (193). Именно на это психотерапевт и может надеяться в работе с психотиком — помочь ему/ей сконструировать понимание, построить мир смысла, в котором он(а) сможет найти себе место для жизни. Смысл связан с регистром воображаемого, и это именно тот уровень, на котором психотик может успешно участвовать в терапии. В случае невротиков терапевту приходится работать над тем, чтобы они не понимали всё так быстро, так как они видят то, что хотят видеть, и понимают то, что нравится им понимать. Поскольку эго пересобирается или же перекристаллизируется вокруг каждого нового смысла, любого нового понимания, терапевт старается не доверять сразу всей этой смыслообразующей деятельности невротика, надеясь таким образом задействовать бессознательное, а не эго. Но в случае психотика психотерапевт должен заниматься именно этой смыслообразующей деятельностью, так как он только с эго и может иметь дело — терапевт должен помочь психотику создать у него чувство себя, которое бы определяло то, кем является психотик, и каково его место в этом мире.

Хотя Роджер и страдал от бредовых идеи после интерпретации, предложенной его первым психотерапевтом, это в итоге не привело к созданию новой космологии или мировоззрения, как это было, например, у Шребера. Бредовые идеи, будучи не остановленными психотерапевтом, в итоге могу привести, для чего могут потребоваться годы, к образованию того, что Лакан называет “бредовой метафорой” (Ecrits, 577/217), новой точки отсчёта, от которой психотик отталкивается в определении смысла всего в мире 64. В случае Роджера этой точкой отсчета могла стать бредовая генеалогия, которая бы поясняла, что Роджер в действительности является сыном Бога (если не его женой), что его матери и отцу было предназначено встретиться, и тд. Лакан говорит о таком новом мировоззрении как о бредовой метафоре, поскольку оно подменяет собой отцовскую метафору и некоторым образом прочно связывает слова и их значения. Шреберу, например, понадобилось несколько лет для того, чтобы создать новую идиосинкратическую космологию, и в конечном результате он обрёл стабильный мир значений, хотя и не всеми разделяемый, в котором для него было зарезервировано отдельное место. В итоге Шребер добился обретения собственного места в созданном им мире. Лакан говорил об этом, как о “терминальной” точке “психотического процесса” Шребера (Ecrits, 571/212).

Как мы увидим далее в главе о перверсии, отцовская метафора выступает в качестве принципа объяснения, поясняя желание Другого благодаря которому мы и появились на свет (как субъекты мы рождаемся из желаний наших родителей, а не из их тел), а также причину нашего появления, почему родители хотели нас, насколько сильно они хотели ребёнка и тд. В отсутствии такого принципа объяснения психотик пытается с помощью бредовых образований создать свой собственный пояснительный принцип.

Бредовая деятельность Роджера обрывалась, в основном, вмешательствами его психотерапевта. Шитсель помогал Роджеру создать такие смыслы, которые бы поддерживали его в жизни, но при этом не вели к созданию целой космологии, как это было у Шребера. Шитсель не описывает нам саму эту систему смыслов, поскольку его описание случая включает только два года работы, но тем не менее проводимые им вмешательства могут послужить нам хорошим примером. Более обширное обсуждение лакановского подхода в отношении психоза требует обсуждения более теоретического материала, в частности, это потребовало бы от меня описания и объяснения природы того рода вмешательств, которые Лакан рекомендовал в отношении пресечения галлюцинаторной деятельности и помощи в создании новой системы смыслов. Этот материал будет представлен мной в продолжении к этой книге.

Очевидно, что нам еще есть что сказать о Роджере. Например, я так ничего и не сказал о том, что его проблемы проявились при возможности сексуального контакта с женщиной (чей слепой муж недавно умер). Связано ли это затруднение Роджера с его детскими  сексуальными играми с сестрой, то есть с той девочкой, которая была для него единственной связью с отцом? Также я не касался тут вопроса феминизации. Но, похоже, что текст Шитселя не предоставляет нам достаточного материала для обсуждения таких вопросов. Данный случай в основном служит иллюстрацией того, что подразумевается форклюзией Имени-Отца, а также помогает нам понять то радикальное различие роли терапевта, которое имеет место в случаях лечения психоза и невроза.

От Отца к Худшему

В последнее время историки и социологи говорят об упадке отцовской функции в западной культуре, хотя к таким утверждениям нельзя не относится скептички, ведь уже в античных комедиях Плавта и Теренция образы отцов напоминают нам о том, что мы видим сегодня. Но, тем не менее, изменения в семейной структуре (рост количества неполных семей), а также идеологические и дискурсивные перемены в отношении сексуальных ролей свидетельствуют о том, что значение мужчины в семье и символическая роль отца повсеместно оспариваются.

Всё больше незамужних женщин сознательно заводят детей, демонстративно отвергая важность триангуляции (например, введения третьей позиции в диадные отношения матери-и-ребёнка, внешнего символического Другого; или же института отцовской метафоры), также растёт количество лесбийских пар, отвергающих или же умаляющих значение отца. В сочетании с фактическим ростом числа разводов, и соответствующим ростом числа детей, воспитанных только матерями, а также учитывая рост антиавторитарного отношения к детям среди мужчин (что, несомненно, хотя бы частично связано с современными феминистскими дискурсами), то можно предположить, что отцовкая функция в определенных социальных средах находится в опасности исчезновения.

Лакан не говорил об исключительной значимости отцовской функции (утверждении отца как властной фигуры по ту сторону от матери) для семейной структуру. Его дискурс не имеет отношения к дискурсу “семейным ценностям”, сталкивающему Дэна Куэйла с Мёрфи Браун 65. Также Лакан не говорит и о необходимости поддержки отцовской фигуры в нашем обществе, но предупреждает о том, что списывание отцовской роли, разрушение нынешней отцовской символической функции, не приведёт ни к чему хорошему. Последствия такого отвержения приведут к чему-то более худшему, и увеличат количество случаев психоза. Именно это Лакан и подразумевал среди прочего в названии своего семинара 1971 года “… ou pire” (“… или худшее”), одним из вариантов пропущенного слова было père (отец). Если мы посмотрим на отцовскую функцию как на меньшее из двух зол, тогда увидим, что отвергать её значит отдавать своё предпочтение чему-то худшему.

Возражение Лакана дискурсам поддерживающим списание отцовской функции могло бы звучать следующим образом: “Может ли, в отсутствии отцовской фигуры, быть предоставлено нечто подобное отцовской метафоре, что смогло бы обеспечить наличие фундаментальной связи между означающим и означаемым, языком и значением? Если же это возможно, то каким образом? Если же нет, то существуют ли иные пути триангуляции диадных отношений, которые могли бы предотвратить психоз? Как это может быть обеспечено без поддержки символического порядка и его способности вмешиваться в воображаемое, мир конкуренции и войны? Не должен ли один из полов играть роль представителя Символического?”

В отсутствии других способов достичь этого, которые могли быть редоставлены также и лакановской школой, практика, основыванная на подобных дискурсах, рискует привести к распространению психоза. 66

Примечания:

  1. Например, в работе Фрейда “Женская Сексуальность” (“Female Sexuality”, Collected Papers V, 256) Стрейчи переводит его как “paternal agency (отцовская инстанция?)” (SE XXI, 229). В Семинарах III и XX (стр. 91) можно найти выражение fonction du père (“отцовская функция”).
  2. Стоит также отметить, что le nom du père также значает имя, данное ребёнку отцом, то есть имя пришедшее от отца, объявленное им имя. Символическая функция отца, как утверждали некоторые феминистки, никоим образом не исключает и, по крайней мере, намекает на избыточность отцовской функции как источника любви и поддержки
  3. Действительно, форклюзия — это функция, и как таковую мы не можем строго описать все возможные “условия” или семейные схемы, которые дают для неё повод. Те же, которые не прочь соскользнуть на позиции психологизма, где бы они “блуждали подобно потерянным душа от матери фрустрирующей до матери удушающей” (Ecrits, 577/218), и когда они пытаются определить роль отца (“отца-тирана, беззаботного отца, всевластного отца, униженного отца, жалкого отца, отца, который любит дом, отца в загуле” [Ecrits, 578/218]), то обычно пренебрегают ролью, которая предоставлена матерью для отцовского слова и власти, другими словами, “местом, которое она, содействуя закону, оставляет за Именем-Отца”, а также собственным отношением отца к закону.
  4. Нам всем знакомы такие семьи, в которых мать преобладает над слабым отцом, собственно, таким образом можно описать обычную еврейскую семью. Но, тем не менее, это не свидетельствует о невыполнении отцовской функции в таких семьях. Мать может подавлять отца, но в то же время и выделять ему определённый вес в семье, например, ворча на него: если он является источников столь многих проблем, то, по меньшей мере, он всё же остаётся некой силой, с которой стоит считаться. Для того, чтобы исключить отцовскую функцию, должно произойти более обширное устранение отца матерью.
  5. ”An Introduction to Lacan’s Clinical Perspectives”, Bruce Fink, Richard Feldstein, Maire Jaanus, eds. Reading Seminars I and II: Lacan’s Return to Freud (Albany: SUNY Press, 1996), 242.
  6. Такое отстаивание позиции в отношении того, что не все галлюцинации подобны, вместо того, чтобы указать на то, что галлюцинаций недостаточно для вынесения диагноза о психозе, может показаться “сугубо терминологической проблемой”. Но мне кажется возможной политическая уловка, учитывая стигматизацию галлюцинаций (то есть этого автоматического объединения галлюцинаций с психозом, что имеет место как в общественном сознании, так и в умах многих аналитиков), состоящая в том, чтобы привести достаточно осторожное описание и пояснение феномена галлюцинации, для чего психоанализ обладает всем необходимым. Пока кто-либо может быть скомпрометирован ввиду “галлюцинаций” (то, с чем не приходится иметь дело многим французским аналитикам), терминологическое различие между bona fide галлюцинациями и непсихотическими галлюцинациями может быть полезным.
  7. Лакан на Семинаре XXII, RSI, говорил: “Тем не менне, это различие между верой в симптом и верой симптому очевидна. Именно этим и учреждает различие между неврозом и психозом. Психотик не только верит в голоса [который он/она слышит], он/она также верит самим голосам. Всё напрямую зависит от этого разделения” (21 января 1975, перевод с французского — автора). Также стоит ознакомиться с Feminine Sexuality, ed. Juliet Mitchell and Jacqueline Rose (New York: Norton, 1982), 170; Colette Soler, “Quelle place pour l’analyste?” Actes de l’Ecole de la Cause freudienne 13, L’expèrience psychanalytique des psychoses (1987), 30.
  8. Лакан утверждал, что все мы воспринимаем реальность через линзы своего (фундаментального) фантазма. Но тогда возникает вопрос, может ли аналитик лучше чем анализант “знать как всё действительно обстоит”, “знать что реально, а что нет”? Лакановский психоанализ определенно не является господским дискурсом, хотя аналитик и считается некоего рода знатоком реальности. В курсе собственого “обучающего анализа” аналитик не изучает ничего о том, что реально, а что нет, но узнаёт о своем собственном фантазме (даже если он был изменён) и о том, как не позволять фантазму вторгаться в его работу с пациентами.
  9. Тут будет полезен Семинар III. Также стоит обратить внимание на некоторые наблюдения Лакана в Ecrits (576/216): “Факт совместимости [коллективного] помешательства [включающее в себя веру в такие вещи как свобода или Санта Клаус] с тем, что называется правильным порядком, очевиден, но это на даёт права психиатру, даже если он является психоаналитиком, доверять его собственной совместимости с этим порядком, то есть считать, что он обладает адекватным представлением о реальности, в отношении которой его пациент кажется неадекватен. В таких условиях, стоило бы исключить эту идею [реальности] из его представлений об образованиях психоза, что вернуло бы нас обратно к целям этого лечения”.
  10. Лакан говорил: “Уверенность для нормального субъекта, понятное дело, совсем не типична” (Семинар III, стр. 100), — уверенность не типична для невротика. Лакан вспоминал “знаменитую историю о ревнивце [нормальным, согласно Лакану], которые преследует свою жену до двери той комнаты, в которой она заперлась с любовником”, после чего он продолжает сомневаться в том изменяет она ему или нет, и происходит ли это или нет. Психотик, напротив, уверен без каких-либо доказательств.
  11. К ознакомлению — Daniel Paul Schreber, Memoirs of My Nervous Illness (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1988) [прим. пер. а также все последующее множество посвященных Шреберу работ]
  12. О страхах, скрывающих желание, можно прочесть в SE X, 180.
  13. О чем свидетельствует, например, случая Человека-Крысы (SE X): он говорил о голосах, которые приказывали ему, например, перерезать себе горло.
  14. Смотрите “Стадия Зеркала как Образующая Функцию Я”, а также последний пересмотр теории о стадии зеркала в Семинаре VIII, Перенос.
  15. Более детальное обсуждение вопроса эго можно найти к книге Bruce Fink, The Lacanian Subject: Between Language and Jouissance (Princeton: Princeton Univercity Press, 1995). Лакан недвусмыленно связывает альтер-эго с “непрерывными комментариями к существованию” (Семинар III, стр. 258)
  16. Говоря об этом я не имею ввиду термин “самость” в том виде, как его используют другие теоретики. Я говорю о том, что то, что в просторечии обычно описывается как собственная “самость”, более или менее идентично эго, каким оно понимается в психоанализе Лакана
  17. Фрейд в “Я и Оно” предлагает как минимум 4 описания эго, два из которых похоже определяют эго объектом: (1) проекция поверхности тела, и (2) осадок или отложение отвергнутого объекта-катексиса, то есть первых идентификаций. Два других описания определяют эго агентом: (3) представитель реальности, и (4) та часть оно, которая была особым образом преобразована, то есть десексуализирована. Несомненно эти четыре определения соответствуют одной и той же “вещи”, и Лакан ясно указывает на то, что первые два критичны для эго, в то время как последние два — нет.
  18. Поскольку для появления эго требуется язык (Cеминар VIII), то неудивительно что язык и создаёт возможность самосознания, а не наоборот. Язык, в конце концов, и позволяет нам говорить о чем-угодно как об объекте, говорить о самом говорении, мыслить о мышлении, и тд. Провокативное обсуждение феномена “само-сознания” можно обнаружить в Семинаре II (стр. 69-73), где Лакан сравнивает его с камерой, которая делает снимки озера с утра до вечера, а также в Семинаре III (стр. 68), где Лакан говорит о слуховых галлюцинациях в связи с более распространенным опытом произнесения слов про себя.

    Мои представления о само-сознании было бы познавательно сопоставить с теорий Джулиана Джейнса (Julian Jaynes) о происхождени сознания, которая была представлена в её книге The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind (Boston: Houghton Mifflin, 1976; rpt. 1990). Несмотря на необходимость локализации всего в правом или левом полушариях мозга, и будучи абсолютно незнакомой с известной работой Лакана о стадии зеркала, Джейнс, тем не менее, понимает важность языка (и даже метафоры) в возникновении сознания в человеческой истории и способности каждого ребёнка обрести самосознание. Джейнс также является одним из немногих современных психологов, который понимает, что в шизофрении происходит утрата ощущения себя, чем он приводит примеры на страницах своей книги. Но, тем не менее, он не связывает проблему поддержки эго или чувства себя в шизофреника с наличием у него нарушений речи, потому что, желая оставаться на твердой земле науки (хотя сложно себе представить менее научную книгу, ведь его книга местами напоминает “Моисея и Монотеизм” Фрейда, он полагается на абсурдно простую теорию о том, что все галлюцинации связаны со стрессом. Джейнс считает, что мы галлюцинируем, когда находимся в стрессовом состоянии, и что некоторые люди не выдерживают определенного объёма стресса ввиду неких генетических недостатков. Хотя Джейнс, как и большинство из моих читателей, определенно согласится с тем, что независимо от того насколько стрессовым условиям мы можем быть подвергнуты, это никогда не приведёт к галлюцинациям подобным тем, которые имеют место у психотиков, потому что они не могут произойти с невротиками! Наши эго во время стресса не дизинтегрируют, мы можем видеть и слышать что-то, как в случае сильной депривации сна, или думать о том, что сходим с ума из-за видений и голосов в наших головах, но мы не интерпретируем их так, как это происходит у психотиков, наша паранойя не приобретает таких же пропорций, и мы в бреде не пересобираем мир (о “бредовой метафоре” мы поговорим далее в этой статье). И, если уж на то пошло, выжившие в концлагерях могут раз и навсегда опровергнуть любую подобную теорию о том, что психоз или галлюцинации происходят из-за стресса.

  19. Данное понятие будет прорабатываться в следующем томе, предварительно озаглавленном как “Advanced Lacanian Clinical Practice”.
  20. Более детальное обсуждение концепции отчуждения в работе Лакана можно обнаружить в книге Bruce Fink, The Lacanian Subject, chs. 1, 2, 4 and 5.
  21. Сэмуэль Беккет может быть интересен нам в этом контексте: он отверг свой родный английский язык ради французского, и писал множество своих работ на французском.
  22. Маленькие дети, например, безконечно повторяют рекламы, джинглы, фразы любого рода, которые они могут услышали по ТВ, радио, дома и так далее. Мы пересказываем услышанное нами в утренних новостях окружающим нас в течении всего дня, пользуясь при этом теми же словами, которые использовались в новостях.
  23. Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 1.
  24. Жак Лакан, “Стадия Зеркала и Её Роль в Формировании Функции Я”
  25. Жак Лакан, Семинар VIII, Перенос
  26. Лакан пользуется словом entériné, которое обладает юридическими коннотациями: ратифицировано или засвидетельствовано, — как в случае чего-то такого, что стало законом или же закреплено на законодательном уровне.
  27. ”В нашей области [в мире людей, а не животных] образ тоже играет капитальную роль, спору нет, но роль эта полностью усвоена, переработана и заново одушевлена символическим” (Семинар III, 16).
  28. Речь идёт о его словах в конце Семинара III и в Семинаре IV.
  29. SE XVI, 323
  30. Это напоминает нам описания телесных феноменов у детей-аутистов, когда например, несмотря на то, что одна часть тела занято экскреторной функцией, другие части тела не оказывают ей содействие (Например, описание случая Лауры в книге Бруно Беттельхейма “Пустая Крепость”.

    Один мускул действует независимо от других, и телу не удаётся действовать целостно, гармонично, едино. В отсутствии точки крепления (внутренних родительских оценов или я-идеала), благодаря которой существовала бы возможность относительно связного и постоянного образа-Я, в множестве случаев аутизма невозможно единое ощущение самости. В психозе этот образ-Я может быть расшатан давлением, и тогда личное ощущение самости исчезачает.

  31. How Lacan’s Ideas Are Used in Clinical Practice, ed. and trans. Stuart Schneiderman (Northvale, N.J.: Jason Aronson, 1993), esp. pp. 19 and 40. Раннее издание этой коллекции более известно читателем как Returning to Freud: Clinical Psychoanalysis in the School of Lacan (New Haven: Yale University Press, 1980).
  32. В рассказе Ги де Мопассана “Орля” место рассказчика, как кажется, пытается занять некая незримая сила; тем не менее, обычно это человек похожий на психотика.

    Джулиан Джейнс приводит множество примеров размывания и разрушения эго, или же чувства себя, или же того, что он называет “аналоговый ‘Я’”, у шизофреников (Janes, The Origin of Consciousness in the Breakdown of Bicameral Mind [Boston: Houghton Mifflin, 1976, rpt. 1990], pp. 440-426). Джейнс, не проводя различия между тем множеством голосов, которые человек может слышать (голосов супер-эго, другого или альтер-эго, a’, размышлений про себя, вербализацией предсознательных мыслей, бессознательных слов и фантазий, которые, собственно, являются Другим), приходит к абсурдному связыванию шизофрении с тем, что она называет “bicameral mind (двухкамерный разум)”. И хотя психоз, вероятно, был более распространен у “первобытного человека”, чем у современного (ввиду виртуального несуществования закона, такого каким мы его знаем сегодя, а также слабого статуса отцовской функции), “двухкамерная” сонастройка с голосами всё равно никоим образом не коэкстенсивна шизофрении. Одним из элементов повседневного аналитического опыта при прохождении анализа, и я сейчас говорю об “обычных невротиках”, является обучение умению слышать голоса и вербализованные мысли, что проходят всё время через наше сознание. Фрейд называл их “предсознательными” или “бессознательными” голосами, голосами “супер-эго” (“увещевающими” голосами, в терминологии Джейнас), которые Лакан называл “дискурсом Другого”, и ничто их них не имеет отношения к шизофрении, и если “двухкамерный разум” приписывал их Богу, он совершал это в отсутствии любого рода психологического понимания, подобно тому как религиозные люди различных конфессий совершают вплоть до сего дня.

  33. Также это можно сказать следующим образом: в психозе язык никогда не становится символическим, он остаётся реальным.
  34. С превосходным обсуждением метафоры замещения вы можете ознакомиться в статье Russell Grigg, “Metaphor and Metonymy”, Newsletter of Freudian Field 3 (1989), pp. 58-79.
  35. Хотя это не вытесненик как таковое, что мы более детально рассмотрим в статьях, посвященных неврозу и перверсии (будут переведены в течении этого года).
  36. Необходимо, чтобы ребёнок ощутил приглашение или же “соблазн” прийти в мир матери и в язык. Когда родители пользуются языком только для выражения враждебности или же требований соблюдения жесткого распорядка кормления и справления нужды, а также хотят, чтобы их ребёнок заговорил только для того, чтобы убедиться в том, что он является разумным и ещё не сознательным их отражением, то нет ничего удивительного в том, что ребёнок откажется говорить (хотя обычно он и понимает всё, что говорят окружающие его люди).
  37. Конечно же, мешать этому могут также и другие дети или другие члены семьи.
  38. Эти “моменты”, о которых я говорю, являются не стадиями развития, но скорее тем, что Лакан называл “логическими моментами”, такими моментами, которые не всегда можно хронологически расставить, но которые должны произойти по порядку, чтобы ребёнок достиг предоставленной ему клинической структуры (например, невротической в противоположность психотической). Коротко говоря, второй момент отцовской метафоры можно понять следующим образом:

    Как только происходит вытеснение, исчезает определенная прозрачность — я уже не знаю себя таким, каким я знал себя ранее, и теперь я могу заинтересоваться тем, чего же я хочу, и чего хотят от меня другие. Прежде я не спрашивал себя о том, что же нужно моей матери, но теперь это для меня становится вопросом. “Являюсь ли я тем, кого она любит больше всего?. Похоже, что она принимает Отцовские запреты, когда тот находится рядом, и порой когда его нет, но разве я не являюсь предметом её обожания?”. Таким образом, ребёнок приходит к настолько внимательному исследованию поведения и речи матери, что в этих попытках определить своё место в желании матери, начинает проявлять себя желание ребёнка. Обычно ребёнку приходится понять, что он/она несомненно не является “всем” для его матери: он/она видит, что когда отец зовет мать, она уходит и оставляет ребёнка, чтобы сделать то, о чём её просит отец, остаться с ним наедине и тд. И потому единственном ответом ребёнка на вопрос о том, чего же хочет мать, является Отец. Её желание указывает ему путь по ту сторону диадных отношения матери-и-ребёнка к стереотипному эдиповому треугольнику.

    Второй момент отцовской метафоры может быть понят как ответ на вопрос: “Чего же желает моя мать-как-другой (mOther)?”, “Что она желает такое, что уводит её от меня?”, — и классическим ответом на такой вопрос является “отец”: отец — это ключ к загадке желания матери. Этот второй момент представляет из себя именование желания матери, то есть его интерпретацию и разграничение.

    Отцовская Метафора #5

    Но обычно ребёнок не останавливается на этом, но интересуется тем, что же такое в отце привлекает мать, а также что же такое в других мужчинах, людях и вещах вызывает её желание. И если ребёнок сможет это понять, то он/она попытается стать этим, не объектом, в котором она обретает своё jouissance, но объектом её похвал и желания. Чего бы она не хотела: благосостояния, статуса, власти, — это, в лучшем случае, определяет искания ребёнка на уровне символического, и его как искателя социально ценного положения (первых мест в спортивных состязаниях, приготовлении еды, танцах, пении, музыке, или математики, или же принадлежность к групповому участию в признанных проектах или стремлениях).

    Первый момент отцовской метафоры соответствует тому, что Лакан называет отчуждением, а второй — сепарации. Это размышление будет развито в статье посвященной перверсии (будет переведан в течении этого года).

  39. Эта диаграмма частично основывается на диаграмме Фердинанда де Соссюра из “Курса общей лингвистики”. Но у Соссюра язык (“неопределенный план звучаний”) находится внизу, в то время вверху находится значение (“неопределенный план смутных понятий”) .
  40. Что указывает нам на важную связь между отцовской метафорой и я-идеалом, ведь, действительно, эта метафора устанавливает S1, господское означающее, долг, тогда как я-идеал связан с образованием “единичной черты”, одно из первых определений Лакана для S1 (Семинар IX, Идентификация). Если мы возпользуемся тем, как Кордей описывала себя в образе улетающего воздушного шара, то я-идеал — это нить (или верёвка), которое перевязан этот шар, чтобы в нём держался воздух.
  41. Ecrits, 804-827. Детальный комментарий к этой диаграмме можно найти в третьей главе книги Славоя Жижека “Возвышенный Ообъект Идеологии”.
  42. В Семинаре XX  Лакан говорит нечто подобное о прерванных высказываниях Шребера (как, например, “сейчас я…” или “вы должны, собственно…”): “В  этих  прерванных  фразах, названных  мною  сообщениями  о  коде,  нечто  существенное остается невысказанным.  Здесь  налицо  стремление  к  фразе,  неважно  какой  именно,  где  единственное  недостающее звено  рассыпало  бы  остальные,  изымало  их  из  Одного.“ (стр. 152), то есть разрушило бы единство значения этого высказывания.
  43. Когда я вёл практику в Париже, ко мне как-то пришёл в паническом состоянии один канадский фотограф. Он находился в гуще того, что сам описывал как переживание серьёзного жизненного кризиса. Также он рассказывал о том, что его несколько раз госпитализировали, он в течении 6 лет находился в терапии, а также собирался самостоятельно лечь в ближайшую психиатрическую клинику. Другим вариантом для него было возвращение в Канаду. Он был в сильном замешательстве и серьёзно дизориентирован, и потому первой моей задачей было определить является ли он психотиком или нет, что могло бы позволить бы мне поддержать его решение лечь в клинику. Предложив ему рассказать о том, что же привело его в такое паническое состояние, я хотел понять находится ли его проблема на уровне только воображаемом или же нет. Он говорил о другом фотографе, которые, судя по его описанию, пытался забрать его работу, но, пока мы говорили, стало ясным то, что проблема с этим другим фотографом состояла в желании угодить их общему начальнику, фигуре старого отца. Одновременное наличие этих двух осей, воображаемого и символического, позволило мне быстро оценить ситуация и сделать предварительный диагноз, определяющий пациента как невротика, и предложить ему лечению исключающее госпитализацию. (Я не говорю о необходимости госпитализации всех психотиков в кризисных случаях, или же о том, что невротиков вообще не стоит госпитализировать).
  44. Согласно Лакану, происхождение эго из стадии зеркала утверждает наличие параноидного ядра в каждом из нас. Эго по своей сути параноидально, определяя что есть я, а что не есть я, возникая в фундаментальной конкуренции или соперничестве с другими.
  45. Фрейд в “Исследованиях Истерии” (SE II) упоминал множество случаев анестезии и гиперчувствительности, которые никоим образом не были формлены или же упорядочены положением определенных нервных окончаний в отдельных частях тела, но которые наоборот явно соответствовали распространенным представлениям о началах и концах частей тела. Например, хотя нет отдельных нервов, которые бы начинались и заканчивались в месте, которое мы называем “запястьем”, оно может стать местом психосоматической анестезии или гиперчувствительности, поскольку в западных обществах запястье является обычным местом ношения браслетов и часов (Как говорил Фрейд, симптом ведет себя так, “как будто анатомии не существует”). Каждый язык делит или “покрывает” тело различными способами, и тело становится исписано означающими. Язык “инкрустирует собой существование”, как сказал бы Бергсон. Тело переписано/переопределено языком.
  46. И даже “направляется вне тела”, поскольку объект а является локусом либидо вне тела (hors corps).
  47. Зигмунд Фрейд, Психоаналитические заметки об автобиографическом описании случая паранойи. Работа Фрейда основывается на мемуарах Дэниэля Пауля Шребера. Комментарии Лакана к случая Шребера можно найти в его Семинаре III, а также в детальном виде в статье “О вопросе, предваряющем любой возможный подход к лечению психоза” (Ecrits, 531-583, 179-225).
  48. Когда невротик деятелен, то он со своей стороны обычно несознателен или невнимателен.
  49. Françoise Gorog, “Clinical Vignette: A Case of Transsexualism”, Reading Seminar I and II, 283-286.
  50. Семинар III.
  51. Один из моих пациентов говорил о том, что его отец хотел девочку, а не мальчика, и во многих сферах соперничал с сыном: если был приготовлен торт, то отец старался съесть его весь, а мать была вынужден “разделить его пополам между ними”. Когда этот пациент отправился в колледж, его отец записался в ту же академическую программу что и он. Символические вмешательства матери были недостаточными для того, чтобы противостоять соперническим отношениям отца с сыном, и в возрасте 20 лет у сына начали происходить психотические эпизоды.
  52. Но не посредством идентификации с матерью, как это происходит порой в случаях непсихотической мужской гомосексуальности.
  53. Некоторые причины развязывания психоза я буду обсуждать в дальнейшем продолжении этой статьи посвященном одному случаю психоза.
  54. Françoise Gorog, “Clinical Vignette: A Case of Transsexualism”, Reading Seminar I and II
  55. В этом смысле, отцовскую функцию можно понять как “гуманизирующую” сам язык как некоего рода автономно функционирующую машину. Детальнее об этом написано в Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 2, and apps. 1 and 2
  56. Bruce Fink, The Lacanian Subject, ch. 8. Также стоит ознакомиться с Семинаром XX.
  57. Для описания такой феминизации Лакан пользовался выражением pousse à la femme, которое достаточно сложно перевести, и которое буквально значит “расцветать в женщину” или же “разрастаться в женственность”, менее буквально оно значит “рывок стать подобным женщине”. Стоит оценить так же и то, насколько подобным образом и Фрейд почеркивал важность гомосексуальности в мужском психозе, когда пользовался словом Verweiblichung, которое можно перевести как “превращение в женщину” или “метаморфоза в женская”, а также как феминизация. Также стоит обратиться к Ecrits, 565/206
  58. Впервые было опубликовано в Scilicet 2-3 (1970): 351-361. Английский перевод, для которого и указана нумерация страниц (хотя автор и модифицировал местами текст английского перевода), был проведён Стюартом Шнейдерманом для “How Lacan’s Ideas Are Used in Clinical Practice” (Northvale, N.J.: Aronson, 1993), 184-194.
  59. Конечно же, это не относится к случаям усыновления, повторного брака и тп — когда о вопрос об идентичности биологического отца действительно правомерен.
  60. Все эти четыре места: эго, альтер-эго, субъект и Другой — “находятся”, грубо говоря, “внутри” каждой “личность”. И хотя Схема L может быть использована для понимания воображаемой и символической компонент аналитических отношений, она также имеет отношение к каждой “личности”, описывая “интерперсональную” структуру, “интрапсихическое простраство”. Тем не менее, как мы можем увидеть, половина этой схемы оказывается неприменима к психотику (она применима в неврозе и перверсии). Более комлексное отображение психоза в его “терминальной” фазе Лакан представил в Схеме R (Ecrits, 517/212).

    В этой схеме мы можем понять субъекта на того, кто учреждается вытеснением, первичным вытеснением матери как желания. Это вытеснение приводит к возникновению позиций субъекта и Другого.

  61. На французском это звучит еще более прямо, так как использовалось слово marteau, что переводится как “молоток”, но в просторечии значит “псих”.
  62. Когда Лакан пишет это Un с большой буквы, главным образом в своих поздних работах, то это отсылает нас к символическому порядку ввиду его объединяющего характера, то есть в отношении того, что он создаёт целое (объединяя разрозненное и аморфное множество вещей и событий в что-то одно, например, когда мы называем исторический период, включающий миллионы различных несоотносимых происшествий, Возрождением). Что сопоставимо с понятием Другого, как того кто радикально внеположен или же гетерогенен символическому порядку, то есть сопротивляется символизации (например, “наслаждение Другого”).
  63. Что сродни Богу Отцу, отцу, который именованием из ничего создает что-то, субъекта. Детальнее об именовании и создании мы будем говорить в главе о перверсии.
  64. Похоже, что медикаментозное лечение, которое применяется для остановки бредовой деятельности психотика, также способствует и пресечению создания бредовой метафоры. И, таким образом, для поддержки стабильного состояния приходится без конца принимать медикаменты.
  65. Речь идёт о выступлении вице-презиндента США Дэна Куэйла от 19 мая 1992 года, которое в последствии назвали “Речь о Мёрфи Браун”, в котором он среди прочего c горечью отзывается о главной героине теле-серила “Мёрфи Браун”, которая решает растить ребёнка сама.
  66. Как однажды заметил Бруно Беттельхейм, для воспитания ребёнка “любви бывает недостаточно”, и даже современные поборники “любви с кулаками” обычно не видят различий между установкой границ и учреждением Закона как такового. Обычно родители устанавливают для детей границы, потому что им так удобнее, и в следствии этого такие ограничения оказываются следствием их настроения или же прихоти. Если я скажу своим детям, что они обязаны лечь спать к 8:30 каждый вечер, и в какой-то день позволю им не спать до 11:00, потому что нам хорошо было проводить время вместе, то это будет свидетельствовать о том, что я считаю себя единственным ограничением их jouissance. Если я буду говорить им о необходимости уважения частной собственности и о том, что нельзя превышать скорость на дороге, а сам буду красть полотенца из отеля и уклоняться от оплаты штрафов за превышение скорости, то из этого можно сделать вывод, что я не признаю никакого закона над собой, отвергаю любые легитимные ограничения собственной воли или желания.

    С другой стороны, закон символического договора ограничивает всех его участников. Если я пообещаю ребёнку, что в субботу после обеда он может быть предоставлен себе и делать всё что захочет, тогда я не имею права самовольно решать, что он обязан всю субботу прибирать в своей комнате. Я связан символическим договором в той же мере, что и мой ребёнок. Если я по своему желанию могу нарушить этот договор, то ребёнок, понимая что я считаю законом только себя, будет стремится к тому, чтобы лишить меня власти и стать законом самому себе.

    Часто и мать подобно (а порой и лучше) отцу осознаёт важность закона символического договора (Закона с большой буквы), но и отцы, и матери будучи невротиками обычно обладают собственными проблемами в принятии Закона (о чём мы детальнее будем говорить в главе о неврозе), вследствии чего часто критикуют друг друга, вместо того чтобы поставить вопрос о собственном отношении к закону. Нам легче замечать капризность, эгоизм и непоследовательность речи и поведения кого-то другого, а не самих себя. Мать, которая сама растит ребёнка, теоретически может одновременно делиться своей материнской любовью, и обращаться к закону, который выше её (будь это конституция или доктор Спок — все они могут служить в роли Имени-Отца), что ввело бы необходимую третью инстанцию в отношения матери и ребёнка. Таким же образом, теоретически, одинокие мужчины или же гей-пары могли бы предоставить ребёнку одновременно и любовь, и Закон. Учитывая то, насколько часто традиционная семейная структура сегодня терпит крах, несмотря на века разделения любви и Закона в рамках кодифицированной системы полового различия, то каковы шансы того, что обе эти роли могут быть исполнены одним родителем или же двумя, но воспитанными в рамках одной кодификации пола? Не увидим ли мы в таком случае рост числа психоза?

    Наше отношение к Закону отличается большей запутанностью, как я уже и отмечал ранее в некоторых незначительных комментариях. Поскольку мы всегда может поставить под сомнение справедливость и моральность закона (локального, национального, государственного или же международного), примеры чему мы видим повсюду от Антигоны до Торо, от традиции гражданского неповиновения до движений гражданских и женских прав, а также в множестве других форм. В таких случаях мы интересуемся понятиями права и справедливости за пределами местных законов, сомневаясь в них, или же поднимая вопрос о том, что Лакан назвал “гарантией”, тем, что же легитимизирует или же наделяет властью Другого, то есть поднимая вопрос о Законе? Проблема же состоит в том, что такой гарантии не существует: не существует универсального оправдания Закону (“не существует Другого для Другого”, как говорил Лакан, то есть вне Другого не существует ничего, что поддерживало бы его связь с истиной, нет такой внешней позиции, которая гарантировала бы целостность и последовательность Другого).

    Современная литература и кинематограф выказывают не просто очарованнность темой легитимность/нелигитимности национального закона (история подобных дебатов начинается, вероятно, еще во временах Эсхила и Платона, что привело к зарождению традиции теорию социального договора, начавшуюся с Руссо и закончившуюся на Ролзе), но скорее темой неэффективности полиции, правосудия, и систем исправительных учреждений, созданных для обеспечения Закона (и поскольку они не справляются с этой задачей, потому мы, граждане, должны “взять закон в свои руки”), а также нелегальными операциями под прикрытием, которые необходимы для поддержания “верховенства права” в “свободных” государствах.

    Если современное законодательство связывает руки представителям системы правоохранения в отношении обеспечения доказательной базы, освобождая известных преступников от наказания ввиду процедурных формальностей, возвращая осужденных преступников на улицы из-за переполнености тюрем, позволяя адвокатам мухлевать в интересах защиты их клиентов посредством исключения предположительно не расположенных к ним присяжных, а также предписывая суд политиков и военных их коллегам, а не тем же судам, которые судят всех остальных, то можно прийти к выводу, что вера в правосудие ослабла. Закон может хорошо звучать на бумаге, но приводиться в исполнение неравным образом, а часто и вообще не исполняться. Из чего и следует кажущаяся необходимость взять закон в собственные руки.

    С другой стороны, опять же в соответствии с популярной литературой и кинематографом, существуют различные организации (ФБР, ЦРУ, Секретная Служба, Агенство Национальной Безопасности, Управление по Борьбе с Наркотикам) представители которых похоже уверены в том, что они защищают верховенство закона (что порой называют “американским образом жизни”) нарушая все известные национальные и международные законы. Операции под прикрытием, которые скрывают даже от президента и конгресса США, осуществляются ради защиты “американских интересов”, но как президент, так и конгресс, и граждане страны представляются “слишком наивными” для осознания необходимости подобных спец-операций. Другими словами, согласно представлениям подобных организаций существующий милый и аккуратный закон необходимо поддерживать грязной и сомнительно законной, если не полностью незаконной деятельностью. Такое описание подобно утверждению о том, что Другой обеспечивается (речь идёт о Другом Другого) отвратительными бесчинствами. Хотя эта тайна так и не может быть озвучена.

    “Кризис легитимизации” имеет более глубокие корни, ведь то, что ранее было позволительно и даже поощрялось (геноцид коренных американцев, рабство), теперь стало незаконным. Одно из наиболее чреватых последствиями событий нашего времени, убийство Джона Ф. Кеннеди, которое поставило под вопрос основы американских правительственной и законодательной систем, всё ещё остаётся под завесой тайн. “Тайные” бомбёжки стран Южной Азии, которым США никогда официально не объявляло войну, были результатом распоряжений чиновников с высшего уровня правительства. Множество подобного рода событий стали причиной для подозрений о наличии незаконных договоренностей между наиболее видными представителями закона обоих, правой и левой, сторон политического поля.

    Я определённо не утверждаю того, что в прошлом закон и его представители были выше того, о чем мы только что говорили (что было бы ностальгическим аргументом). Но чем более неблагонадёжными выглядят представители закона, тем более сам закон оказывается под вопросом, и тем менее мы склонны принимать те жертвы, которые требует закон (например, принять ограничения/кастрацию). Если мы хотим сохранить некое представление о справедливом Законе вне и над определенными законами, учитывая современный кризис легитимизации во всех ветках правительства (законодательной, юридической и исполнительной), о справедливом Законе который равномерно и одинаково применим ко всем, то нам просто необходимо обладать неким повседневным домашним опытом Закона, который хоть в какой-то мере был бы близок к этому идеалу. И хотя подобное всё реже встречается в обычной нуклеарной семье, поддерживаемые сегодня практики ведут к тому, что опыт этого будет всё более редким. Как однажды пессимистично заметил Лакан: “Я не скажу даже, что малейшее действие, которым мы хотим облегчить страдание, может страдание только усугубить — нет, оно усугубляет его всегда” (Семинар III, стр. 424-425).

Ваш комментарий