Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии

Отрывок из книги Джеймса Хиллмана «Пересматривая Психологию» (Пересмотр Психологии)

Для того, чтобы психология могла состояться как независимая дисциплина,  необходима наша поддержка её акцентированности на психическом, а не на том, что мы сегодня называем гуманизмом. В отсутствии этой сфокуфированности на психическом, психология превращается то ли в медицину, то ли в социологию, то ли в практическую теологию, то ли во что-то ещё, и перестаёт быть тем, чем она является. Очевидно, что во всех упомянутых сферах душа либо вторична, либо неуместна. Психология, которой не достаёт смелости соответствовать самой себе, то есть смелости для полного преодоления собственного гуманизма (человеческой личности, гуманистической психики), быстро скатывается в разнобразные варианты гуманизма. Созидание души, следовательно, подразумевает дегуманизацию.

Дегуманизировав психическое, мы больше не будем вести столь эмоциональные, отмеченные субъективизмом речи о моей душе, моих собственных чувствах, эмоциях, несчастьях, сновидениях. Мы больше не будем полагаться в собственных размышлениях на других, замечать патологическое только лишь в живом, психологизировать только человеческое. Психическое проявляется во всём: нынешнем и прошлом, в идеях и вещах, в людях, — оно создаёт человеческие образы и святилища. Мир в такой же мере оказывается домом души, как и моя грудь с её эмоциями. Созидание души оказывается более возможным, когда мы не столь сильно сфокусированны на человеке. Вместе с расширением нашего восприятия за пределы человеческого и душа откроется нам еще шире и богаче, и мы снова сможем найти её внутри этого пустого, бездушного, объективного мира.

Сегодня горизонт психического сузился до границ личностного, а новая гуманистическая психология, в эту эпоху больших волнений, воспитывает маленького заносчивого человека, обращается к нему, чтобы узнать, что он сегодня чувствует, заполняет его вопросники, ведёт учёт ресурсов его личности. Он предал свой интеллект и интерпретирует своё воображение, чтобы стать одним с собственным “внутренним опытом” и “эмоциональными проблемами”, чему и уподобилась его душа. Его фантазии об искуплении превратились в “когнитивные стратегии”, а упрямство своей патология, эту via regia к глубинам души, он отметает вместе с криками Янова 1 подобно свиньям перед Фрицем 2, расстворяет в закрытом Гештальте близости групп, или же роняет в бездну регрессии при подъёме на вершины Маслоу. Чувства — всё. Раскрой свои чувства и доверься им. Человеческое сердце — это путь к душе, то, о чём только и говорят в психологии.

I. Чувство как Бог

Эта вера в человеческое чувство представляется ничем иным как новой религией, религией с её учителями и понятиями, ритуалами и доктринами, но без Богов. Но каковы её основания и чему в наших представлениях о психическом соответствует её центральная фантазия о чувстве?

Исторической основой гуманистической религии оказывается не гуманизм эпохи Возрождения, как мы вскоре увидим, но интеллектуальность Просвещения. Как только Богиня Разума взошла на трон, субъективные чувства тот час же были низведены до статуса внутренней иррациональной противоположности. Они до сих пор столь же бессодержательны идейно, как и в то первое утро, когда Руссо впервые взял их на руки. Гегель же размышлял о чувствах иначе:

“Ощущение и сердце не есть та форма, через посредство которой что-либо оправдывается в качестве религиозного, нравственного, истинного, справедливого и т. д., и что ссылка на сердце и ощущение или ничего не говорит или, скорее, говорит нечто дурное… из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, блуд, хуления и т. п. В такие времена, когда научная теология и философия считают сердце и ощущение критериями добра, нравственности и религиозности, необходимо напомнить об этом тривиальном опыте…” 3

Гегель не забывает о теневой стороне чувств, чего нельзя сказать о современных гуманистах, которые, после стольких лет страданий от теневой стороны научного интеллекта, так быстро забыли об этом в своём движении к другой крайности. И террорист, и девушка убивающая ради своего кумира (Чарли Менсона) доверяют своим чувствам. Воспринятое буквально чувство способно захватывать и ослеплять в той же мере, что и остальные человеческие функции. Чувства — это те же метафоры, выражения фантазии, проявления психических образов. Они не защищены от эго и его буквализма. Чувства столь же истинны как и идеи, столь же фактичны как и восприятие. Они подвержены архетипическим силам и направляются их этическими принципами, их эстетическими суждениями, их стилями отношений, выражения и поглощения. Чувства не могут послужить вам компасом, считать иначе — значит превращать их в Богов, и, более того, в Хороших Богов, забывая при этом о том, что чувства, подобно любой другой психической функции, могут привести к разрушительным поступкам и ошибочным представлениям. Такое отношение препятствует нашей патологизации, результатом чего может стать патогенизация других, о чём, определённо, и свидетельствуют эти фантазии исследований о “плохих матерях” или “шизогенных семьях”. Наша лояльность группе или организации может привести к лжесвидетельству, классовая солидарность и военная гордость могут сделать нас жестокими и нетерпимыми, чувства личной привязанности могут сделать нас слабыми, сентиментальными и ревнивыми. Я не порицаю хорошие и плохие чувства, но лишь разворачиваю мысль Гегеля.

Конечно же, его замечания можно увидеть типичной ментальной реакцией мыслителя, и даже определить их такими, но подобного рода психологизм навсегда закрыл бы для нас содержание его мысли. Необходимо детально всмотреться в эту оппозицию мысли и чувства, так как ею, начиная с Просвещения (когда эта способности впервые заявили о себе как оппозиции), через систему типов у Юнга (1920ые) и вплоть до сегодняшних дней, отмечены как западные мысли о чувствах, так и чувства в отношении мышления. Это возвращение из забвения определённых типов чувств само по себе создаёт очередные условия для забвения, но уже забвения во имя чувств — забвения “головы”, “слов”, отвлечённой рефлексии. Вместо того, чтобы посредством типологии оказаться захваченными этими полярностями, мы можем воспользоваться ею как инструментом релятивизации позиций, способом метафоризации любой функции, так что она уже более не сможет выступать чем-то настойчиво одностороним. И, в таком случае, типология окажется свободной от того буквализма, посредством которого она презентует себя, и станет метафорой психической амбивалентности представленной в виде систематизарованного пояснения.

Даже Ницше, этот философ чувств или, по крайней мере, тот, кто говорил от своих чувств, мог быть скептичен в их отношении, а также подвергать их критике подобной той, которую Кант адресовал разуму. Он писал:

““Доверяй своему чувству!” Но чувства – не конец и не начало: позади чувств стоят суждения и оценка… Доверять своему чувству – это значит повиноваться деду, бабке и их родителям более, чем нашим собственным властелинам – рассудку и опыту.” 4

 

Ницше признаёт наличие Богов в наших мыслях и нашем опыте, но при этом он упускает возможность того, что Боги также могут направлять и наши чувства, которые в его представлении рисуются семейными клише, объявленными и насаждёнными свыше в глубоком детстве. Озарения и ощущения мелькают мгновенно, мысли медленно проходят одна за другой, но чувства — консервативны. Они формируют обычаи и революции, и длятся подобно некоему основному изгибу цивилизации, определяя некоторые повороты и повторяющиеся сюжеты истории. Вечное возвращение истории происходит именно в наших чувствах. То, что выглядит наиболее личным и особобленным, является лишь вариантом опосредования родовых, этнических, географических и религиозных детерминант чувств: наших дедов и бабок (по словам Ницше), архетипов в нас.

Повторение истории посредством чувств проявляется и новой терапии современного гуманизма с её верой в чувства, особенно в калифорнийской ветке с её заданиями выходного дня и её путешествующими служителями. Сами представления о том, как хорошо и здорово чувствовать, а также о том, что проявление чувств в терапии является чудесным личным опытом, свидетельствующим об объективных переменах, и что следуя за чувствами вы открывать всё новые чувства — все эти выражения оказываются отражаением христианской традиции с её искренностью, открытостью, общностью с другими и бытием одним целым с ними, а также с её утверждениями сердечности, благости истинной природы и архетипа ребёнка. Вера убеждает, и существуют свидетельства её влияния, но скорее не благодаря Новой Терапии, а ввиду Нового Завета, повторения архетипического сюжета.

II. Недостаточность Любви

Некоторые ветки гуманизма так далеко зашли с чувствами, что пришли к основополагающему статусу любви как точки встречи человека и души. Но о какой любви идёт речь в таком случае? Архетипическому психологу, в таком случае, стоит попытаться провести различение возможных вариаций любви: Эрос, Иисус, Афродита, Великая Мать, — кто из них направил Валентина? Очевидно, что любовь божественна, но какое божество направляет её течение?

Когда архетипическая психология держит речь о любви, то ей приходится следовать мифологическим маршрутам, потому что она обязана помнить о том, что любви также свойственна и негуманность, нечеловечность. Та космогоническая сила, причастными к которой оказываются люди, персонифицируется Богами и Богинями любви. Космогонические теории происхождения мира, которые определяют любовь началом всего, обращаются к Эросу, к даймону или же к какому-то другому Богу, но не к человеческому чувству. Люди вовлекаются в игру космогонической силы любви, структурирующей мир, в соответствии с определённым характером Богов Любви.

Также стоит не забывать и о том, что существуют такие типы любви, которые характерны для Богов, которые похоже не имеют никакого отношения к любви: Афина любит Одиссея, и потому оберегает его и помогает ему объединиться с Пенелопой, Гермес любит Приама, и потому содействует его тайной сделке о возвращении мертвого тела его сына. Любовь каждого божества соответствует его образу: любовная встреча с Зевсом оказывается удивительным бедствием с незаурядными последствиями, что заметно отличается от бедственных последствий преследований Аполлона. Любовь Ариадны может объять как закалённого в боях Тезея, так и смягченного вином Диониса. Мы можем заметить, что сегодня существует необходимость в архетипической психологии любви, её мифологическом исследовании.

И даже если мы остановимся на одной только Афродите или Венере, как её называют со времён Рима, то обнаружим что её любовь находит своё выражение в сложном переплетении различных мифов: она то с Аресом, то падает с высот Урана в волнующееся море Посейдона, то опутана артефактами Гефеста; или же выступает то против Артемида, то против Геры и Афины, или же вместе с Эросом препятствует любви Психеи. Её потомство удивительно: одними из последствий её любви (подобно Эросу) были Приап, обладающий огромным фаллосом, и Гермафродит, который, казалось, был способен довести её дело до крайностей. Но и она не была лишена некоторых причуд, ведь порой она могла появлиться чёрнокожей или же бородатой, или же в шлеме, будучи тайно влюбленной в войну. Её любвеобильность сильно осложняется историей её рождения, свидетельствующей о её происхождении, о том, чему она действительно “подобна”. Именно благодаря этой истории мы узнаём, что она рождена из пены эмоций от упавших в океан гениталий старца Урана (вытесненной сексуальности любого жесткого сенексного поведения), благодаря чему мы можем понять её мстительность и её сестринские узы с Немезидой и Фуриями, её проявления в Королевах Красоты, Еленах этого мира, проявления, которым всегда сопутствовали огромные военные флотилии и тянущиеся десятилетиями войны, гнев и хитрости.

Чтобы понять логос любви, даже опираясь на одну только Афродиту, нам приходится проследовать через все её мифы, которые поведают нам о психической реальности больше, чем все определения любви, представленные философией, теологией и психологией. Многочисленные образы любви, тем не менее, строго определены месторасположениями её храмов и её фестивалями, её любимыми ландшафтами и местами, а также животными, растениями и мифическими персонажами. Некоторым речам в своих определениях любви удаётся, по крайней мере, иногда уловить лишь часть этой сложной картины. Мы же сегодня имеем дело только с одним определением любви. И знаем ли мы о ком говорим, когда утверждаем, что Бог есть Любовь?

Богом, скрытым в этих прекрасных иллюзиях гуманистической психотерапии, действительно может быть Афродита. Та роль, которую она играет в психотерапевтическом мышлении, до сих пор так не была проанализирована. Стоит ли нам вспоминать о том, что именно Афродитой были отмечены первые представления Шарко о содержаниях вытесненного на заре глубинной психологии: “la chose génitale” 5. Во Фрейде, наблюдавшем за демонстрациями находившихся в трансовых состояниях девушек, по его возвращению в Венe уже прорастала эротическая теория невроза. То слово, которое он выбрал для определения движений души и её энергии, “либидо”, берёт своё начало в словаре Диониса-и-Афродиты, и изначально отсылает к lips, разливающимся внизу сексуальным жидкостям 6.

Афродита продолжает проявляться в терапевтической работе не только в воробьях и розах 7 переноса, в porne терапии (сексуализации речи и милых деталях различных историй), но и в её kalon, приукрашивающих милых иллюзиях, косметическом сокрытии патологии. Мы можем проследить её проявления и в отношении двух других её классических эпитетов: peitho, вкрадчивом нежном расположении, позволившем некоторым критикам психоанализа считать все ветки психотерапии уточненным методом риторического убеждения, и praxis, практических советах консультирования человеческих взаимотношений, особенно в отношении постели, тела и раздоров.

В истории об Эросе и Психее (к которой я уже не раз обращался, поскольку в ней представлено множество тем и образов отношений любви и души 8) Афродита выступает против Психеи. Она пытается сохранить Эроса для себя и уберечь его от Психеи, уберечь Эроса от его собственного психологического становления. Связано ли это с тем, что Афродита столь склонна к буквализму, что она настолько влюблена в чувственную поверхность и видимость вещей, что она слишком заинтересована в гармонии (как своей собственной, так и своих детей) и в практичности? И если это так, то следующая ей терапия может научить нас многому о наслаждении и решении буквальных проблем, одновременно при этом препятствуя обретению души эросом, союз которых столь необходим для созидания души.

Несмотря на все те богатства, которые мы могли бы извлечь из мифов об Афродите, все богатства любви и все богатства терапии нельзя приписать одному Богу. Психотерапия, начиная с того, как Фрейд вписал в её сферу смерть, начала понимать, что созидание души ведёт по ту сторону принципа удовольствия, что любви для этого недостаточно. Норман Браун утверждал: “Любовь — это лишь краткий миг в жизни влюблённых. Любовь является внутренним субъективным переживанием, она оставляет макрокосм истории нетронутым. Человеческую историю нельзя понять как разворачивание человеческой любви” 9. Любовь повсюду создаёт собственную историю и контр-историю: в группах и семьях, в переносе и histôire любовной интриги, — с собственными датами и дарами её музея памятных вещей. Её жизнь происходит вне арены исторических событий, она создаёт свой личный, противоположный общественному, календарь годовщин и праздников, календарь, вступающий в силу в миг зарождения любви.

Любовь отвечает нуждам души только в отношении конкретных архетипических сюжетов и только определённым образом. Тогда только одна какая-то мифологическая фантазия может отвечать происходящему со мной. Ею могут быть вечные объятия Геры и Зевса, расположенных на их супружеской постели, или же мрачный Эрос слепой в отношении действительного состояния его души, или же живой и страдающий Христос, распятый на кресте. Таково воздействие на нас тех или иных имагинальных форм любви. Признать же любовь основным принципом психотерапии означает найти ещё одну монотеистическую панацею для всех имагинальных перепетий нашей психической жизни.

Блейк, похоже, ощущал недостаточность любви в качестве искупления, если называл Иисуса Воображением 10, подразумевая любовь воображения, или же любовь работающую через и в воображении. В таком случае, любовь оказывается не целью, но средством для возвращения души через человека и посредством человека к имагинальному, возвращения человеческой психики к её нечеловеческой имагинальной сути. Любовь, с такой точки зрения, оказывается только одним из множества режимов архетипических эмоций и фантазий, только лишь одним стилем безумия, ни в коей мере не преобладающим над остальными. Терапия проводится не ради любви, но для души: её игра не о поисках душою эроса и достижении их любви, но о поисках эросом души, и именно душа является целью в этой игре. Стрела любви должна поразить душу, ранить её в самое уязвимое место, чтобы таким образом зачать то состояние глубокой патологизации, которое мы и называем бытием-в-любви.

Вне его патологии психическое нельзя ни полюбить, не простить. Благосклонность, согласие и, конечно же, caritas направляют вниз то, что вы хотите, но не можете простить, те пути, посредством которых божественные силы связываются вместе и становятся реальными — мои комплексы, являющиеся моими же жертвами этим силам. Пока я в своём замешательстве не ощущаю их, Боги остаются для меня абстрактными и нереальными. Прощение этого поглотившего меня замешательства, открывающих мне глаза ран, заблудшего и предательского настроя в моём поведении, и открывает основной путь доступа к Божественному.

III. Эгоизм Прощения

Прощение — это изнанка вины. Прощение принадлежит в том числе и эго, и представляет из себя крик эго об освобождении от необходимости нести весь мир на собственных плечах. Лишь будучи обременёнными мы можем быть прощены, и потому гуманистическая психология лишний раз нагромождает нас, усиливая эго, увеличивая сферы нашей ответственности и обязательств, развивая наше беспокойство, выращивая новые чувства и усиливая нашу чувствительность, облучая новыми связями и нагружая нас целостностью как таковой. Мы и есть центр существования. Сартр, описывая экзистенциальный гуманизм, писал следующее: “Человеком он [человек]  становится лишь впоследствии, причём таким человеком, каким он сделает себя сам… человек ответственен за то, что он есть. Таким образом, первым делом экзистенциализм отдаёт каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование.” 11. Конечно же, мы сталкиваемся с неудачей, и поскольку у нас нет сил призвать на помощь никого кроме этого эго, нам оказываемся обременены необходимостью прощения. Конечно же, человеческое общение не способно выдерживать тяжесть сверхчеловеческого. Чем больше внимания, в соответствии с инструкциями гуманистической психологии, мы им уделяем, тем большего они от нас требуют, поскольку их требования сверхчеловечны, архетипичны. И потому, будучи перегруженными архетипической значимостью, наши человеческие отношения разрушаются. Так как мы — люди, мы не можем нести на своих плечах Богов. Если бы мы не были единоответственны, и если бы Боги поддерживали нас, а мы участвовали в их мифах, тогда и эта тяжесть, ответственность и прощение не были бы столь окрашены этой основательной необходимостью.

Сегодня матерям не удаётся соответствовать нашим ожиданиям, поскольку они не могут всё время быть Великими, оставаться каждым из архетипов, поддерживать этот мёртвый деперсонифицированный мир и быть его природой и временами годы, луной и коровами, деревьями и листьями на них — соответствия всему этому мы и ожидаем от обычных людей тогда, когда мифы нами утрачены. Да и кто способен быть Богом? Потому наши возлюбленные и терпят неудачу, будучи вынужденными соответствовать героическому образу, спасать нас от драконов, соответствовать Эросу и пылу огня, быть удивительно мудрыми или связанными с миром божественного. Все не оправдывают надежд, все виновны, и все будут прощены. Мы заполняем нашими человеческими чувствами, ожиданиями и реакциями тот вакуум, что остался после утраты архетипической реальности. Конечно же, мы терпим неудачи, а последующую за ними вину мы персонализируем и взваливаем на плечи ответственного эго, справляем и ищем прощения в рамках человеческого сообщества, в то время как эта проблема слишком удалена от человеческих реалий.

Если мы займёмся такой психологией, которая не будет центрирована на эго, которая будет децентрирована, то сможем уйти от этих эгоистичных фантазий вины, а также и от соответствующих фантазий прощения. Те классические основы, к которым [в архетипической психологии, прим. пер] мы обращаем психические события, попросту лишены понятий “греха” и “искупления” 12, в них прощение обычно соответствует забвению, которое, не будучи благодетелью, отмечено скорее непочтительностью и пренебрежением.

Боги прощают мало и редко. Любовь Афродиты ни о чём не забывает. Она предъявляет свои претензии тем, кто забыл о ней, и жестоко мстит им с помощью её родственниц, Фурий, которые (подобно возвращению вытесненнего, чем они и выступают в психоанализе) помнят обо всём. Боги желают, чтобы о них помнили, и не просят прощения за принесённые ими разрушения, и мы помним об этих разрушениях. И евреи, и греки поколениями передавали свои воспоминания потомкам. Непрерывная линия претензий и проклятий поддерживает сознательную ценность предков, врагов и друзей, а также и архетипической природы раздоров и ошибок. Прощение стирает всё это вместе с историей, и тогда нам приходится начинать, подобно ребёнку, с чистого листа, находясь в неведении о человеческой природе, о глубинах души и о Богах.

Гуманистическая психология начинается с прощения и забвения. Сам способ использования ею слова “человек” свидетельствует о забвении того, что оно означает. Человек нежно касается той же рукой, которой бросает гранату или же поджигает здание. Строго говоря, гуманизировать значит не только любить и прощать, но также и причинять боль, пытать, мстить, и всё то, о чём история не даёт нам забыть. (Конечно же, Дети Любви настаивают на невинности истории. История сегодня стала первовытеснением, заместив собой все предшествовавшие вытеснения. Никто не хочет бросать взгляд в прошлое, кроме как с сентиментальным ощущением ностальгии, поскольку в зеркале прошлого мы видим Вьетнам, Алжир, концентрационные лагеря — различные проявления человеческого). Гитлер и Сталин тоже были людьми, также как и солдаты, которые перебили голени разбойникам распятым возле Христа, были такими же людьми, как и их жертвы, и все они знали, какие поступки совершают.

Современное эвфеминистическое использование слова “человек” перверсивно игнорирует столь свойственное нам человеконенавистничество. И даже если мы откажемся от истории и обратимся только к событиям современности, наши представления о человеческом должны также учитывать и реальное поведение людей, их психопатологию. Если в стремлении соответствовать гуманистическим идеалам мы собираемся стать совершенными людьми, то мы обязаны помнить о том, что такое становление означает также и сбережение непростительного. Под сбережением я подразумеваю запамятовывание, бережное сохранение в памяти переживаний и образов патологизированного опыта. Процесс индивидуации или же работа по созиданию души — это длительный терапевтический труд по извлечению вытесненного из нечеловеческих областей человеческой природы. В конечном итоге это процесс признания неизменности психопатологии. Самореализация включает в себя сознательную реализацию того психопатического потенциала, который мы предпочитаем считать бесчеловечным.

Вовлечение этого психопатического потенциала в более широкое поле психического позволяет связать неистовую природу психопатии с различными фантазийными образами. В нашей бесчеловечности скрываются фантазии, познание образов которых позволит нам обнаружить то, к чему нас и ведут наши психопатические стремления. Психопатия полагается на собственные мифологические основания, и благодаря этому нашу бесчеловечность может укротить с помощью грёз.

Другими словами, созидание души означает вовлечение любых явлений в имагинальный процесс, чем бы они ни были: искусством, алхимией, мифическими спекуляциями, патологизациями депрессии, свободном беге фантазий через заслоны пространства психического , — они требуют работы воображения. Ниодно из гуманистических решение не отвечает данным требованиям. Прощение не учитывает перенесенных ужасов, а чувства лишены имагинальных сторон ответственности. Чувственные психотерапии, которые обращают образы в человеческие отношения и пользуются ими ради достижения глубины эмоций, попирают как воображение, так и разум, создающий из образов идеи. Они не следуют в указываемом фантазией направлении. Любви оказывается недостаточно, или же, скорее, она оказывается лишь одной из форм имагинального труда. И, в таком случае, любовь стоит представлять ни целью и ни путём, но одним из способов вовлючения нашей бесчеловечности в сложный имагинальный процесс.

Примечания:

  1. Подразумевается “Первичная терапия” Артура Янова
  2. В английском тексте присутствует игра слов: бисер (pearls) обыгрывается вместе с фамилией Фрица Перлза (Perls)
  3. Гегель, 3 том 14-томного собрание сочинений, Философия Духа (третья часть Энциклопедии Философских Наук), стр. 107-108.
  4. Ницше, Утренняя Заря или Мысль о Моральных Предрассудках”
  5. Cf. E. Jones, The Life and Work of Sigmund Freud (London: Hogarth, 1953), 1:273
  6. Cf. R.B. Onians, The Origins of European Thought (Cambridge, Eng.: Univ. Press, 1954), pp. 472-76
  7. Имеется ввиду сказка Ганса Христиана Андерсена “Воробьи и Розы”, более известная в русском переводе как “Соседи”.
  8. Джеймс Хиллман, Миф Анализа
  9. N.O. Brown, Life Against ‘eath (New York: Randon House, n.d.), p. 102, отсылка к Гегелю
  10. Raine, Blake and Tradition, vol. 2, ch. 23, “Jesus The Imagination”
  11. Жан-Поль Сартр, “Экзистенциализм — это гуманизм”
  12. E.R. Dodds, “The Religion of Ordinary Man in Classical Greece” in his The Ancient Concept of Progress (Oxford: Clarendon Press, 1953), p. 140.

Джеймс Хиллман. Критика Современной Гуманистической Психологии: 2 комментария

  1. Насчет Перлза Хиллман неправ. Перлз, как раз очень хорошо понимал, что рука которая ласкает это та же рука, что бросает гранату. А вот-то до чего деградировали его последователи «это мерзость».
    А в целом нынешняя гуманистическо-экзистенциальная психотерапия этот тот же эпикуреизм или стоицизм, вид в профиль.

    1. В данном случае, комментарий о Пёрлзе и гештальт-терапии касается не столько последующих размышлений о чувствах/любви/прощении, сколько имеет отношение к тексту вступления, в котором подчеркивается/акцентируется мысль о фокусе на не человеке/эго/…, а на душе/бессознательном.

      В переведённой нами другой книге Хиллмана «Сновидения и Потусторонний Мир» есть следующая цитата:

      Таким хитроумным способом, гештальтистская работа со сновидениями, наследующая субъективный уровень интерпретации Юнга, способна расширить мою личность собирая в неё все фигуры моих сновидений и, в конечном итоге, богов, которые скрываются за этими фигурами сновидений. Гештальт-психотерапия относится к гуманистической психологии, и потому представляет из себя психологический подход, благодаря которому гуманизм может стереть последние следы своего древнего врага, Богов, в их последнем убежище в душе (5). Уже со времен Протагора, все принципы гуманизма пытались утвердить человека центром всех мер. Теперь же, с помощью “субъективной интерпретации” или же “гештальт-подхода”, это первое и непосредственное переживание мифического, которое и происходит в сновидениях, может стать чертами или частями естества человека, которому приснилось сновидение. Таким образом, этот подход интерпретации стал еще одним путём инфляции эго. Идеи целостности и творческого роста скрывают давнее высокомерие героя, и этот путь интеграции оказывается его давним героическим путешествием, в котором ему встречаются все уродцы природы, которые также являются и божественными формами воображения. И с его передвижением от одного из них к другому, от станции к станции — они исчезают. Куда же они исчезают будучи преодоленными и интегрированными? Они становятся частью его личности, обожествляя человека в апофеозе уродливого гигантизма эго.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *