Жан Ури, Гетерогенность (Ла Борд, 2004)

Интервью с Жаном Ури, проведённое Дэвидом Реджио (David Reggio, в дальнейшем ДР) и Маурисио Новелло (Mauricio Novello, в дальнейшем МН). Английский текст можно найти по следующей ссылке.

Разговаривая о Жане Ури невозможно не упомянуть психиатрическую клинику Ла Борд, которая была основана в 1953 году в одном старом замке на живописных просторах Кур-Шеверни 29-летним Ури, и которая задумывалась им как дом “институциональной психотепапии”. В англоговорящем мире (прим. пер. и в русскоговорящем) Ла Борд и практика институциональной психотерапии упоминаются обычно в связи с работами Феликса Гваттари, сотрудничавшего с Жилем Делёзом. И, тем не менее, её история и значение (институциональное, интеллектуальное, политическое), а также то широко развитое поле медико-философских исследований, которое дало ей рождение, так и остаются малоизвестны. Понятие “институциональной психотерапии” было введено в 1952 году психиатром Жоржем Думезуном (Georges Daumézon, 1912-1979) 1, но та практика, к которой это понятие отсылает, берёт своё начало десятилетием ранее — в военные годы клиники Сан-Альбам 2. Само движение институциональной психотерапии было, по большей мере, следствием определённого опыта война.

Ввиду столкновения с евгенической идеологией вишистского министра здравоохранения, Алексиса Карреля (Alexis Carrel) 3, в психиатрической больнице Сан-Альбам вокруг фигур Люсьена Бонафе (Lucien Bonnafé, 1912–2003) и Франсуа Тоскейеза (François Tosquelles, 1912–1994) начинает формироваться сообщество, объединяющее в себе пациентов, невропатологов, феноменологов, сюрреалистов, бойцов сопротивления, беглых психиатров и ученых, — которое Бонафе назвал “Обществом Геводан” (Société du Gévaudan, название было связано с местной легендой о Геводанском чудовище). Задачи этого сообщества можно выразить формулой “сопротивляться и создавать”: сопротивляться политике естественного отбора, уничтожавшей психически больных, сопротивляться пропагандирующему её режиму Виши, а также различным тенденциям гомогенизации и сегрегации, которыми характеризуется лечение психически больных; создавать терапевтическую праздничность вопреки сегрегации, создавать новое направление в психиатрии — новую психиатрию, которая была бы живым “искусством симпатии”, не отчуждением, а “сопровождением” жертвы. 4

В 1941 году в Сан-Альбам из лагеря для беженцев в Сетфоне, что во французском департаменте Тарн и Гаронна, на сервере Тулузы, прибывает Тоскейез. С собой Тоскейез привозит работу Ирмана Симона под названием «О более активной терапии в психиатрии» (La Psychothérapie à lʼasile, 1927) и диссертацию Лакана «О паранойяльном психозе и его отношении к личности» (De la Psychose: Paranoïaque dans ses rapports avec la personnalité, 1932). Последняя была им переведена и распространена в виде памфлета, а работа Симона повлияла на темы тех встреч, на которых, по словам Ури, Тоскейез “переосмыслил все концепции психиатрии”. Таким образом была сформирована связь между гуманитарными проблемами истории и развитием и техникой психиатрической помощи. В те годы Сан-Альбам

был матрицей… стечением обстоятельств: война, изоляция, факт отделённости от государства… Она была горнилом, плавильным котлом, поскольку наличие необходимости выживать и бороться с голодом (как пациентам, так и персоналу) подразумевало неизбежность выхода из границы клиники, обращения к фермерам… а также необходимость скрывать бойцов движения Сопротивления. Это был крайней поучительный опыт. Это была удивительно особая история. 5

Жан Ури, который был на 12 лет моложе Бонафе и Тоскейеза, прибывает в Сан-Альбам в сентябре 1947 года. Позже к четверому году практики он говорил, что эта клиника “кипела” исследованиями. В 1948-49 годах Тоскейез и Ури отправляются “в горы” в поисках “сложных” случаев. Необходимо отметить, что это было также и время серьёзных финансовых лишений: они продавали кровати и раковины на том, что позже стало психиатрическим черным рынком. Ури считал, что этот опыт сформировал секторальную политику, “секторальную психиатрию”: одним днём вы продаёте товары, на другой день — застреваете в снегах, “ищете что-то поесть в полуночном лесу”, “и, когда будучи изнуренными сталкиваетесь с мужчиной, который сидит в доме с ружьём, вам приходится говорить, чтобы разрядить ситуацию” 6.

В 1948 Тоскейез пишет в Университете Парижа свою докторскую работы “Психопатология Жизненного Опыта” (Essai sur le sens du vécu en psychopathologie) 7, в которой она провозглашает ту интер-дисциплинарную парадигму, которая впоследствии и станет известна как Институциональная Психотерапия. Будучи частично гештальт-психологией, частично феноменологией, частично нейробиологией и частично психоанализом в ней возрождалось представление Гиппократа о враче-философе, iatros philosophos. В декабре 1950 свою докторскую работу (Essai sur la conation esthétique) завершает и Ури. В начале 1951 года в Сан-Альбам поступает пятнадцатилетний Гваттари “для психотерапии и переориентации”. Именно в те годы, согласно Ури, в Сан-Альбам “что-то начало меняться” 8, подобно тому, как это происходило десятилетием ранее с приездом Тоскейеза. Вместе они читали “уймы книг” и общались “до самого утра”. Позже к их политическим и психиатрическим обсуждениям начали присоединятся и остальные. Именно в этих дискуссиях и сформировалось то, что Ури и Гваттари позже назвали “пролегоменами к не-дедуктивной онтологии” — что и стало знаком Ла Борд. Позже Ури говорил: “В Ла Борд мы занимались не-дедуктивной онтологией… мы создавали пространства синтаксиса” 9. Именно эти пространства синтаксиса, “пространства именования” и были тем местом, которое вдохновляло потом всю послевоенную молодежь Франции. Какова была парадигма такой деятельности? Гваттари, верный своим учителям, определял её кратко: “этико-эстетическая”.

Малдини и Шотте
Малдини и Шотте

Рассказ о Жане Ури — это всегда рассказ о наследии и традиции, которая “сопротивляется и создаёт”. Вместе с Жаком Шотте (1928-2007) и Генри Малдини (1917-2013), Ури является одним из последних живых (прим. пер. Ури ушёл в мае 2015, статья эта была опубликована в 2007 году, когда все трое ещё были живы) фигур, которые феноменолог Ж. Г. ван дер Берг назвал “новым направлением психиатрии” 10. Его основные работы: LʼAliénation (Galilée, Paris, 1982) и Création et schizophrénie (Galilée, Paris, 1989), — были переведены на многие языки, кроме английского (прим. пер. собственно и кроме русского).

ДР: Бинсвангер говорил, что человек оказывается в положении психиатрии в той мере, в какой психиатрия оказывается в положении человека. Но, похоже, впоследствии этот баланс был нарушен. В своем нынешнем виде психиатрия стала очень сложной и детерминированной практикой. В тоже самое время страсть к морализаторству получила настолько широкое распространение, что смогло затмить собой этику.

Часто говорят о том, что психиатрия, как и психоанализ, является незавершенным проектом. Лакан понимал, что исследования подобного рода происходят в неограниченно развивающемся поле, в котором лишь некоторая условная площадь могла быть расшифрована. Он даже заявлял, что именно там мы сможем найти мягкие часы Дали. Как психиатрия, так и психоанализ всегда остаются незавершенным проектом, потому что они всегда развиваются, потому что их поле неограниченно. Но, при этом, мы не может сказать, что психиатрию необходимо постоянно переизобретать: те, кто говорят об этом, обычно говорят обо всём, о чём им вздумается, что обычно приобретает форму того, что я называю “технократическим упрощением”, форму культуры бюрократических требований и административных мер, которая разворачивается под маской псевдо-научного прогресса. Я постоянно борюсь с этим технократическим упрощением, которое, парадоксальным образом, обычно проявляется в очень сложных формах. Задумайтесь, например, о современных нейробиологических исследованиях шизофрении — они непомерно сложны, что не мешает им так и оставаться упрощением.

То, что я называю архитектоникой: тотальность отношений, ролей, функций и людей, — которой и определяется место (site), в котором что-то происходит, — основывается на гетерогенности, а не гомогенности! Это понятие, “гетерогенность”, и является определяющим. Оно было фундаментальным для многих, но особенно для Франсуа Тоскейеза 11. Он постоянно говорил о том, что любая среда, включая школы, должна быть гетерогенной. Он недвусмысленно подчёркивал, что для того, чтобы всё было живым, необходимы перестановки, группы, интер-группы, инициативы, шансы и встречи, то есть для этого необходима гетерогенность. Фердинанд Дилайни (Ferdinand Deligny) 12 также постоянно говорил о гетерогенности. Например, когда Дилайни покинул Армантьер после его работы там с диссидентскими меньшинствами и маргинализированными сообществами (les marginaux), он отметил, что для создания такого подхода, который бы позволил этим людям хоть в какой-то степени чем-либо интересоваться, необходимо создание неожиданно гетерогенной среды как объектов, так и пространств, и различных людей. Гетерогенность — непременное условие, обеспечивающее эффективность среды.

В 1960ом я позволил себя говорить о том, что для поддержания жизни в среде  необходимо то, что я назвал “табулатурой различимостей”. К этому привели определенные лингвистические размышления. Для того, чтобы говорить на функциональном языке, то есть чтобы мы могли понимать друг друга, несмотря на любые нарушения и игру слов, необходимо наличие логической таблицы различий, системы “смыслоразличительных оппозиций”. В начале 1960ых с программой GTP (1960-66) я распространил среди её участников фотокопии отрывка из книги Николая Трубецкого “Принципу Фонологии” 13 об определении фонемы. Фонем, как таковых, не существует, поскольку это вопрос различий, «смыслоразличительных фонологических оппозиций». Я считаю это различение продуманной и строгой методологией для работы с тем, с чем мы сталкиваемся в клинике. “Табулатура различимостей” аналогична “таблице фонологических оппозиций”. Считать фонемы “фонематическими осуществлениями” было бы логической ошибкой, и если в среде или у группы (collectivité) отсутствует табулатуры различимостей, тогда в них нет ничего, в них остаётся остаётся одна лишь гомогенность. Мы даже можем сказать, что эта “табулатура” осуществляет логическую поддержку гетерогенности, которая имеет место не столько на уровне личностных различий, сколько на уровне различий пространств (lieux).

Давайте обратимся к понятию Stimmung, в его широком смысле, подобном испанскому olor, атмосфере. Когда мы переходим из одного пространства (lieux) в другое, из кухни в библиотеку или в аптеку, то Stimmung оказывается разным. Но в обычных больницах и, например, учебных заведениях, мы сталкиваемся с тем, что с переходом из одного пространства в другое, Stimmung остаётся неизменным: одна и та же атмосфера, одни и те же условия, одно и то же состояние. Этим и учреждает гомогенность и “неэффективность”, для которых необходимо наличие различий. Если бы мы все были клонами, то для того, чтобы познать всех, было бы достаточно только двоих — и не надо было бы даже выходить из дома! Необходимо нечто такое, что принадлежит к порядку неожиданности, сюрприза, изумления. Это понятие “гетерогенности” мы можем найти даже у Гесиода, который говорит о том, что в отсутствии гетерогенности, происходит разлад и война 14. И что мы видим сегодня? Не стоит ли задаться вопросом о том, как поддерживать гетерогенность?

В Институциональной Психотерапии (понятие восходящее к 1952 году) всё это учитывается. Атмосфера и среды очень важны для противодействия мрачной и всё это отрицающей идеологии псевдо-нейробиологии. Классифицирование людей по различным группам клеток не привносит никакой свободы, ведь с этим мы ничего не обретаем, так как всё уже прописано в наших генах, в нашем теле: психопат, где бы он ни был, всегда будет психопатом. В одном из недавних выпусков одного медицинского журнала была небольшая статья о том, что в случае Альцгеймера и развивающегося слабоумия необходимо учитывать атмосферу. Я не встречал ничего подобного уже долгие годы! Атмосферу необходимо учитывать, поскольку она может даже отсрочить развитие слабоумия.

МН: Может ли это означает иную участь в случае слабоумия?

Да, даже в случае органических расстройств атмосфера важно, потому что она имеет значение даже на неврологическом уровне. Много лет назад, когда мы занимались инсулинотерапией, атмосфера была сильно важна. У меня были пациенты, которые говорили мне, что опыт инсулинотерапии был одним из самых приятных их воспоминаний. Её проводили очень осторожно и внимательно, хотя со временем в больницах всё становилось хуже и она стала кошмаром. Без правильной атмосферы инсулинотерапия не будет даже работать — сама по себе она не была лечением, о чём мы узнали лишь со временем! 150 единиц инсулина было достаточно для того, чтобы вызвать гипоглекимическую кому, но в случае подходящей атмосферы, общения с пациентами, музыки в фоне, и согласованности всего перечисленного, дозу инсулина можно уменьшить на половину без утраты эффективности лечения. Это доказывает, что существуют не только химические условия, но также и физиологические. Всё это очень важно.

Возьмём, к примеру, Кризисные Центры, эти места недлительного временного  пребывания, которые пронизаны лицемерным духом упрощения. Очень многое в них оказывается уничтоженным, как например, история личности, поскольку мы ничего не может узнать о человеке за недолгое время его пребывания в таком центре. Фактически, с краткосрочностью, средне- и долгосрочностью мы лишаемся медицинского характера лечения, всё становится медикосоциальным вопросом. А, в действительности, и не социальным вопросом, поскольку речь идёт о медикализированных системах, местах специализарованного лечения. И что происходит в человеком в таких местах? Что происходит с его биографией? И что насчёт патографии (это понятие было предложено Виктором фон Вайцзеккером (Viktor von Weizsäcker) 15)?

Тут, в Ла Борд, наши суточные расходы не велики, но при этом мы имеет дело с намного более сложными пациентами, чем во многих больницах. Инспектора системы социального обеспечения заметили, что большинство наших пациентов — шизофеники, и их у нас даже больше, чем в любой другой больнице, но при этом их удивило то, что мы тратим меньше денег! Для борьбы с медикализацией необходимо коллективное усилие как на национальном уровне, так и на интернациональном — для этого необходимо решительное сопротивление.

Я хочу сказать, что для лечения пациентов нам необходимо вылечить больницу. Больница больна. Это свойственное ей аккумулирование регулирования и необходимо лечить. Для того, чтобы больница могла лечить, ей самой требуется лечение. Начатый Тоскейезом в 1940ых годах проект в Сан-Альбам и состоял в борьбе со любыми ликами подавления. И речь идёт не просто о подавление того или этого, но о медленно просачивающихся моделях подавления, о постепенном разрушении. Для лечения больницы и сообщества необходима некая коллективная незамкнутая структура. Феликс Гваттари активно занимался вопросом сообществ.

В своей работе о Фуко Делёз размышляет о силе и форме. Форма служит функцией иерархии, повседневная же жизнь выстраивается вокруг диаграммматизации сил. Но, в действительности, этот процесс оформления не может быть организованным, поскольку он происходит во множестве очагов. Существует такие моменты, когда я понятия не имею о том, что происходит, и это к к лучшему! Для того, чтобы что-то удерживать, необходима точка, нейтральная позиция. В размышлениях Делёза о Фуко, которым лично я особо не интересовался, в отношении нахождения этой нейтральной позиции он обращается к тому, кто, напротив, мне очень нравится, к Морису Бланшо. Подобно Гераклиту Бланшо говорит о влечении невозможного, соответствующем абсолютному нулю. Для того, чтобы удерживать вещи вместе, если мы обратимся, например, к математической формуле, необходим абсолютный ноль; для этого необходима экстериорность, которая расстроит фальшивую антиномию внутреннего/внешнего и внешнего/внутреннего. В случае этих краткосрочных пребываний в Кризисных Центрах не происходит никакой диаграмматизации сил, они ведут лишь к рецентрализации всёго в рамках формы.

Пьер Лежандр (Pierre Legendre), замечательный психоаналитик права, утверждал, что мы можем построить треугольник организации, провести триангуляцию власти, речи и смерти. Но что, в таком случае, будет находиться в центре этого треугольника? Там будет находится регулирующий закон. Также мы можем обратиться к столь популярному сегодня Джорджо Агамбену. В своей работе Чрезвычайное положение он пишет, что мы всё больше погружается в реальность исключения, которую можно было бы определить как слияние законодательного и правового. Всегда существует достаточно причин для того, чтобы заняться подобного рода исследованием. Сегодня же такая структура повсеместно становится всё более и более заметной. На заводах с введением 35 часовой недели произошло понижение возможностей общения и установки отношений с сотрудниками; если же вы будете упорствуете в этом, то вас заметят, и вы сразу ощутите последствия. Наиболее заметно это проявляется в психиатрии.

ДР: Понятие констелляции играет важную роль в вашем концептуального подходе. Вместе с констелляцией мы сталкиваемся также с тем, что вы называете “свободой циркуляции” (liberty of circulation), и что приводит нас к вопросу об отношениях с другими.

Да, если бы не было констелляции, то ничего из работ Институционального Анализа или Институциональной Психотерапии (анализа и сопротивления массированному социальному отчуждению и его иерархии) так не было бы релизовано. Момент констелляции вступает в действие лишь со свободой речи. В течении часа или двух, например, мы говорим об истории пациента, но, в то же время, мы говорим о множестве других вещей: аффективных отношениях, симпатиях, ненависти и тд. И на следующей день или же через несколько дней что-то меняется. Пациент, который был сильно возбуждён и вспыльчив, сидит напротив меня уже другим. Мы можем сказать, что мы коснулись встречи, или даже анализа контр-переноса, почему бы и нет? Например, когда мы спрашивает сиделку: “Не хотите ли бы вы отметить праздники вместе с тем пациентом?”, — то уже на следующий же день это как-то бессознательно скажется, например, когда она будет проходить мимо этого человека, то уже по-другому на него посмотрит, её взгляд станет жестом. Именно это и важно, именно с этим мы и можем работать. Но что это значит? Что для людей причастных этому в них обнаруживается нечто неизвестное им, что оказывается поставлено под вопрос. Речь идёт об уровне их бессознательного желания, если говорить языком Фрейда или Лакана. Именно это бессознательное желание и определяет их “здесь”, и поскольку они “здесь”, то это доказывает, что они не находятся где-то ещё.

Понятие констелляции использовалось Тоскейезом, хотя, главным образом, им оперировал психиатр Элкхейм (Elkheim), который наблюдал на развитием психиатрии в США. На Втором Международном Конгрессе Психиатрии, что проходил в Цюрихе в 1956 году, он говорил об одном опыте в известной клинике недалеко от Вашингтона, Честнат Лодж, в которой он работал. Тогда два психосоциолога, Стентон (Stenton) и Швартц (Schwartz), хотели исследовать то, как работает эта клиника. Они отметили одного очень тяжелого пациента, приписанного к этой клинике. Два психоаналитика наблюдали этого пациента отдельно, и никогда не пересекались. Стентон и Швартц смотрели за тем, как продвигались дела, и, поскольку никакого прогресса не наблюдалось, предложили этим аналитикам встретиться и поговорить как об этом пациенте, так и на любые другие темы. После нескольких часов разговоров больничные ограничения полностью изменились, что коснулось также и пациента, который более не был изолирован. Мы можем обобщить эту формулу, предложенную Стентоном и Швартцем, констелляцией, о которой я говорил, чтобы изменить что-то в причастных чему-то людях, вместо рассредоточения, их необходимо объединять, поскольку существует нечто более интегрированное, даже в самом пациенте, о котором шла речь. Порой это отлично работает.

МН: Стоит отметить, что Фрейд читал Гёте, которого также сильно интересовала идея констелляции, а также вопрос об атмосфере. Также стоит отметить вопрос психоза и телесной комлексности, потому что именно человеческое тело сталкивается с сложностями индивидуации. И тут мы сталкиваемся с проявлением социального, которому свойственны проблемы бессознательного и логики отношений.

В неврологическом контексте (самой неврологии свойственна некоторая девиация) мы можем увидеть, что лингвистика может быть сведена к изучению проблем языка, даже если Фрейд определял логику психических расстройств в понятиях патологии. Некоторые врачи говорят в данном случае об афазиологии, в которой можно выделить несколько уровней. Например, язык и письмо не являются чем-то одним и тем же. В чтении мы можем найти такие расстройства, и даже неврологические расстройства, которые не будут совпадать с расстройствами в письме, я упоминаю об этом лишь вскользь, поскольку эта тема требует более детального разговора. Также существует уровень языкознания, когда имеют место проблемы с самим языком, который мы понимаем как речь (parole), но порой проблемы происходят и на уровне речи. Также существуют случаи, когда нет никаких проблем на уровне речи, но есть расстройство на уровне письма. И речь не идёт об аграфии, в традиционном смысле, но об эргологическом уровне, на котором мы сталкиваемся с нетехническими проблемами. Проблемы письма — нетехнические, но многие неврологи не замечают разницы между двумя расстройствами. В конце 1940ых Тоскейез и Лакан познакомили меня с Хуаном де Аджурагерой (Juan de Ajuriaguerra), который полностью переформулировал неврологию. Он был беженцем из страны Басков, который работал в Клинике Святой Анны и написал выдающуюся работу о коре головного мозга вместе с Анри Гакеном (Henri Hecaen). Нейробиология ничего о ней не знает, и лишь немногие психоаналитики что-то помнят о ней.

ДР: Можно сказать о том, что существует слепое пятно, дыра в распространенной картине послевоенной французской философии, а также в истории психиатрии и психоанализа. Если работы Монакова и Морга 16, Гольдстейна, Вайцзеккера, Тоскейеза, Аджурагеры 17, а также работы по феноменологии (например, остатки текстов Ландсберга 18, немецкого феноменолога, которого преследовало Гестапо) были исключены из психоанализа и психиатрии, тогда можно сказать, что мы находимся в незавидном положении.

Опеределённо. Упомянутые вами неврологи понимали феноменологию, и знали что она не воображаема, а конкретна, в смысле мира, людей, клиники. Сегодня психоаналитики игнорируют физиологию, медицину и феноменологию. Фрейд не ожидал этого, напротив! Фрейдисты предали Фрейда. То, с чем мы сегодня имеем дело, движется в сторону эго-психологии. Лакан пытался восстановить что-то с помощью стадии зеркала, но и это не имело значения, поскольку лаканисты, в итоге, избавились от самих основ лакановской мысли! Люди говорят о некой фрейдовской “причине”, но необходимо больше заниматься Фрейдом, чем этим. Всё это раздражает, поскольку если мы игнорируем эти основы: феноменологию, неврологию, физиологию, — то мы оказываемся сообщниками в сегрегации. Феноменология депрессии не имеет ничего общего с феноменологией меланхолии, но мы всё равно сталкиваемся с статьями о невротической депрессии (определение, которое собственно ничего не значит), которые пишут психоаналитики, которые, в том числе, выступают против психофармакологии, которую они полностью игнорируют. Игнорировать это — значит соучавствовать в сегрегации.

В 1967 году в Париже проходила встреча, в которой участвовали Лакан, Тоскейез, Мод Манони и я, по результатам встречи впоследствии была издана статья LʼEnfance aliené. В конце нашего собрания Манони повернулся ко мне и сказал, что мы близки к гипер-сегрегации. И это был 1967 год! Психоаналитик, который игнорирует феноменологию, ужасен. Стоит упомянуть Лёвенскую школу, например, Шоте 19 и Сонди, которые провели удивительно проницательную работу, продолжая идеи Бинсвангера, к которому Шоте был близок. В то время в Сан-Альбам шла усердная интердисциплинарная работа: феноменологи, психологи, неврологи, поэты-сюрреалисты, иммунологи из Института Пастера, — и позже вслед за Освобождением Франции всё это возобновилось благодаря таким групп как TEC (Travail et Culture), которые дали рождение TNP (Theatre Nationale Populaire). То была поразительная борьба, у которой не было ничего общего со сталинизмом, поскольку наш поддерживали Роже Блин, Жан-Луи Барро, Этьен Декруа, Дорси и весь Cahiers du cinéma. Молодой Феликс Гваттари дышал тем воздухом. Тогда, например, с 1944 по 1945 проходили “караваны” для детей фабричных рабочих: у них была возможность на выходные выбраться из дома и, например, отправиться на экскурсию в горы. Мой брат Фердинанд активно в этом участвовал, и Гваттари часто помогал ему.

Тело В Представлении

ДР: Похоже, нам стоит поговорить о теле и роле нарциссизма. Первоначальный нарциссизм и зеркальный нарциссизм — эти два понятия часто повторяются в ваших работах. В Creation and Schizophrenia, например, вы говорите об энергии, которая участвует в работе этих форм нарциссизма, которая не является энергией в термодинамическом смысле этого слова.

В Creation and Schizophrenia я указываю на различие между первичным и вторичным нарциссизмом, которое я много лет назад обсуждал с Жаком Шоте. Мы называем первичный нарцисизм “первоначальным нарциссизмом”, а вторичный — “зеркальным нарциссизмом”. Зеркальный нарциссизм происходит на уровне Самости (moi), и тут мы можем обратиться ко всему сказанному Лаканом. Первоначальный нарциссизм — это самая основа личности. Например, когда Лакан говорит: “ищите Другого ни где-либо, а в теле”, — то я считаю, что речь идёт о первоначальном нарциссизме. Когда на немецком языке мы говорим о теле как Körper, то подразумеваем бытие в целом, более или менее зеркальное. И, напротив, слово Leib означает тело, которое Мерло-Понти назвал бы плотью, воплощением. Мы обнаруживаем это и у Гизеллы Панков (Gizela Pankow) 20, которая продемонстрировала, что шизофрения представляет из себя проблему воплощения, в теологическом смысле этого слова. Порой, она представляет из себя проблему первичной идентификации, то есть находится на уровне первоначального нарциссизма. По моему мнению, когда мы говорим о шизофренической диссоциации, всмысле блейлеровского Spaltung, то это относится к первоначальному нарциссизму. Когда мы говорим о том, что “вещи плохо разграничены, что нет границ”, то это парадоксальным образом связано с тем, что не произошло раскрытия. Мы можем сказать, что кататоники закрыты, и потому у них нет границ. Для того, чтобы были какие-то границы, необходимо, чтобы произошло раскрытие.

Позитивная и традиционная “научные” логики предполагают наличие пространства. Нам же необходимо разместить всё на уровне того, что я называю “поэтической логикой”, которая, тем не менее, может быть вполне строгой. В этом я опираюсь на текст Фрэнсиса Понже The Making of Pre, который, похоже, по счастливой случайности напечатан в сборнике Les Sentiers de la création. “Pre” является, главным образом, препозицией, и когда к нам приходит шизофреник, то мы пытаемся вместе с ним заново обнаружить эту пре-позицию. Необходимо помнить слова Генри Малдини: обретению “бытия-вместе” предшествует иное измерение, которое необходимо принимать во внимание, и, вероятно, именно о нём и идёт речь в данном контексте. Мы пытаемся переоткрыть это настоящее “пре” вместе “с” шизофреником, то есть обнаружить то место (site), которое можно было бы назвать пре-репрезентативным, пре-интенциональным, пре-предикативным. Феноменологи называют его “пре-эгоическим” (а Лакан бы называл “до-зеркальным”), предшествующим учреждению самости (moification).

В этом контексте можно говорить о том, что шизофренический процесс происходит на уровне того, что некоторые называют “возникновением”: возникновением фундаментальных проблем шизофрении. Частично эти идеи были разработаны Йоргом Зютом (Jurg Zütt), психиатром принадлежащим к франкфуртской школе феноменологии. Зют говорил об этом пространстве возникновения, в котором наиболее живые симптомы психоза прописываются как “эстетико-физиогномические”, хотя я предпочитаю больше термине “эстезио-физиогномические” 21. Зют также предложил понятие “тела в представлении”. Внешний вид тела у кататонического, маникального и депрессивного пациента сильно отличается друг от друга. Но как нам с этим взаимодействовать? Можем ли мы иметь доступ к этому, сами не закрываясь при этом? Когда что-то происходит, хотя-бы частично, то происходит закрытие, и в случае шизофрении это центральное явление. Каким образом мы можем обладать доступом к, находиться в гармонии и согласии с происходящим, и в то же время оставаться “открытыми” (LʼOuvert)? Комплексная задача психотерапии состоит в том, чтобы быть “здесь”, в этом пространстве, на этой территории, и в то же время иметь доступ к “здесь и сейчас”, то есть к раскрытию. Всё это лишь очень быстрый и схематичный способ говорить о том, что Фрейд назвал “другой сценой” (наследуя этот термин от Фехнера). Как нам определить эту сцену? Находится ли она на предсознательном уровне или же на бессознательном? Я считаю, что вполне оправданно в данном случае говорить о “пре-эгоическом”, потому что речь идёт о том, чтобы определить ту сцену, на которой что-то происходит.

ДР: Мы можем сказать, что у шизофреников серьёзные проблемы с тем, что Винникотт называл “потенциальным пространством”, “переходным пространством”. И, в случае шизофрении, когда отсутствует единство самости, это раскрытие, о котором вы говорите, со временем неизбежно будет развиваться, “прививаться”, хотя я не собираюсь утверждать, что прививаться будет это “переходное пространство”.

Да. Причиной этого являются нарушенные отношения между поколениями, когда переходное пространство не функционирует правильным образом, неверно сформировано, или же было разрушено. В работе с психотиками мы занимаемся тем, что Гизелла Панков называла “прививанием переноса” (прививание в смысле пересадки, подобно пересадке кожи в случае сильных ожогов). Когда прививка уживается, она постепенно создаёт фундамент для фантазма, ведь “шизофренической диссоциации”, Spaltung, это диссоциация на уровне фантазма, на уровне переноса. По этой причине я уже долгое время предлагаю понятие “диссоциированного переноса”, которое бы охарактеризовало специфику психотерапевтическую работу в данном случае. “Диссоциированный перенос” соответствует “шизофренической диссоциации”, и является кусочками переноса, которые позволяют, в терминах Тоскейеза, “мультиреферентные инвестиции”. Они необязательно заметны, но они важны. Как мы можем выйти на Другого, если Другой “нигде”? Быть в Spaltung’е означает быть нигде. Именно поэтому первым делом я занимаюсь поиском средств (что порой требует нескольких лет) для того, чтобы шизофреник был “где-то”, хотя бы слегка, даже если это происходит лишь мгновенно. Дело состоит в переплетении формы личного пространства, которое может быть более-менее комфортным образом обжито. Именно в такой момент мы можем обратиться к пациенту в его/её экзистенциальном или историческом измерении. Эта сложная задача создания пространства подразумевает пересмотр всего аппарата, и эта задача всегда несёт коллективный характер независимо от того происходит ли это в клинике, районной больнице или дома. Эта мысль иллюстрирует слова Гизелла Панков о том, что единственный путь к психозу проходить через пространство, и только лишь впоследствии мы сможем “перерассказать историю”. Это не вопрос геометрического или архитектурного пространства, но чего-то, что организовывает архетектонику отношений, различных ролей, функций и людей. Это вопрос умения обнаружить место (site), в котором что-то происходит, а также определить что происходит.

Как вы и сказали, мы “прививаем” раскрытие, осуществляем прививание переноса на уровне первоначального нарциссизма — и это очень деликатная и сложная работа. Стоит отметить, что при работе на этом уровне мы имеем дело с некой “базовой” энергией, и я предпочёл бы заменить слово “энергия” ввиду его термодинамических и механистических коннотаций на греческую energeia. Латинский перевод этого слова не energy, но actusEnergeia близка поэзису. Первоначальный нарциссизм — это сжатая форма energeia. Следуя за качеством и интенсивностью энергейи Фрейд пришел к Я-Идеалу. Уже в 1914 он проводит различение между Я-Идеалом и Идеалом-Я. Идеал-Я находится на стороне спекуливного, Воображаемого. Он практически овеществлён, хотя и воображаемо. Я-Идеал — это точка прозорливости, пустая точка в Символическом находящаяся в прямом сообщении с первоначальным нарциссизмом. Патологическая форклюзия — это дефект фундаментальной функции, которую я называю форклозивной. Форклозивное — это то, что позволяет окружению различать себя. Но мы не можем овеществлять это, посколько очень опасно говорить, что “это и есть первичный нарциссизм…”. Психоз — это дефект первичного нарциссизма. Много лет назад один шизофреник рассказал мне о том, что вещи убегали от пустоты. И его слова примечательны тем, что первичное вытеснение можно было бы охарактеризовать как ограждение этой пустоты. Также мы можем сказать, что для того, чтобы существовало воспоминание, необходимо функционирование памяти, что, в первую очередь, не должно быть бегства от памяти, и, даже более того, от памяти, о которой ничего неизвестно. Когда я называю психоз дефектом первичного вытеснения, то я имею ввиду дефект, о котором возвещает забывание забытия…

ДР: Это приводит нас к Бланшо.

Опираясь на Бланшо я и определяю первоначальный нарциссизм местом латентного забвения первичного вытеснения. Книга Бланшо LʼAttent lʼoubli может помочь нам в вопросе о том, какого рода ожидание имеет место в первоначальном нарциссизме. Абсолютное ожидание, ожидание ничто. В немецком языка существует подходящее слово erwarten, которое означает неопределённое ожидание. Мы можем указать на различие между erwarten и ожиданием чего-то. Область определяющая первичный нарциссизм, так сказать материальное, находится вне-ожидания, на стороне ничто. Этим вне-ожидания и определяется знаковый поворот в мысли Фрейда в 1920 году, когда он, не без оснований, порывает со своей группой, благодаря чему в последствии вышла его книга “По Ту Сторону Принципа Удовольствия”, в которой он говорит о влечении к смерти, о котором он также размышляет в “Экономической Проблеме Мазохизма” (1925). Размышления Фрейда крайне примечательны, хотя  в них заметна и некоторая поспешность. Он позволил себе обмануться, поскольку спутал влечение к смерти и деструктивной влечение. Деструктивное влечение — это разрушительные последствия смешения Эроса и Танатоса. Влечение к смерти, напротив, это преимущественно влечение гробового молчания, и одновременно невероятно сконцентрированной энергии. Именно оно и задаёт движение энергейи через влечение, силу, в первичном нарциссизме.

Психоз ставит под вопрос другой уровень, даже в случае логического и лингвистического плана: уровень эргологии, гносеологии, — уровень, который Фрейд называл этнологическим. На это уровне существуют определённые законы, которые и оказываются потревожены психозом. Тем не менее, эти законы восстанавливаются на других уровнях. Например, то, что мы называем шизофреническим языком, который порой находит своё выражение в разрушении самого языка, не имеет ничего общего с афазией. И, в то же время, остаётся вопрос отношений с законом, отношений с Другим, бытия-вместе с другими…

ДР: Что указывает на феноменологическую антропологию. Бинсвангер писал, и эти слова позже употреблял и Малдини: ‘Man ist Mitmensch’ (Человек — это Ближний).

На первом Международном Конгрессе Психиатров (Париж, 1950) выступал замечательный датский психиатр-феноменолог Генри Рюмке (Henri Rümke) 22, который представлял там удивительную работу о пересмотре всех феноменологий. Ранее он писал о понятии, которое называл praecox gefühl. Слово gefühl присутствует как в немецком, так и в датском языке, и означает непосредственную ассоциацию, почти аффективную, практически интуитивную. В своей статье о времени Лакан выводит трёхчастную структуру: момент видения, время понимания и момент заключения. Praecox gefühl Рюмке — это момент видения. Рюмке часто рассказывал о своём опыте. Однажды, после того, как к нему зашел пациент, он повернулся к своим студентам и сказал, что тот является шизофреником. Студенты возмутились: “Мы провели множество тестов, он — не шизофреник”. Через полгода этот человек возвращается за консультацией… и оказалось, что он действительно был шизофреником. Нечто подобное можно увидеть и у замечательного немецкого психиатра Эрнста Кречмера, с которым работала Гизелла Панков (тут стоит упомянуть, что Делёз читал её работы). Кречмер говорил свои студентам, что если они не способны провести диагностику во время прихода пациента, за время его пути от двери к креслу, то это значит, что они не являются психитрами! Таким образом, дело не в языке или речи, хотя ему и свойственна логика языка, но оно относится к телу. Именно поэтому я немногим ранее говорил о письме… Мне вспоминается Людвиг Клагес, который написал книгу о графологии, в которой он говорил о ритме и такте. И если мы говорим об уровне ритма, то именно на этом уровне и пролегает проблематика шизофреника. Я часто говорю о том, что шизофреник — аритмичен… Ритм, о котором я говорю, это внутренний ритм, который находится на уровне человеческого присутствия, это нечто, что вы можете ощущать. Вы чувствуете, что X неадекватно ограничен, вы не думаете об этом, но, как я сказал, это требует опыта.

Всё это проявляется непосредственно в теле, например, в том, как мы стоим. Когда мы наблюдаем за кем-то, кто не шизофреник, то видим, что его личность (мы можем воспользоваться этим образом) собирает себя в одной точке. В случае шизофреника существует множество точек, и мы это чувствуем. Мой давний друг, Соломон Резник 23, которого я мог бы охарактеризовать как очень кляйнианского, был крайне чувствителен к подобным вещам. Он был украинского происхождения, но жил в Аргентине, после чего он переехал в Англию и прошел анализ у Биона. Он часто посещал Италию, а также Францию, тут он работал в группах. Он разработал многое из того, о чём мы сейчас говорим. Как-то он рассказывал о шизофренике, которого наблюдал в клинике в Англии. Тот вошел к нему, но это выглядело так, будто бы его тут не было, что он был где-то в другом месте, что он “путешествовал”, как Резник часто повторял. И так, Резник предположил, что тот всё ещё находится в парке: “Вы всё ещё в парке, не так ли?”, — он спросил. Это praecox gefühl, это происходит на интуитивном уровне. Эрвин Штраус (Erwin Straus) говорил: “прежде чем подумать, человек чувствует” 24. Я часто повторяю, что этот акт диагностирования является одной из сторон вежливого обязательства перед Другим.

Во фрейдовой школе 30 лет назад была такая группа, в которой любили говорить: “мы не диагностируем, ведь мы — психоаналитики!”. Один из представителей этой группы как-то сказал мне: “У меня был пациент, и через полгода я понял, что он безумен”. Я сказал ему, что он по глупости своей был ответственен за убийство. Диагностика — это не этикет, а этическое обязательство. Мы не говорим о трёхлетнем ребёнке также, как о его бабушке. Шизофреник, человек с манией и запутавшийся человек — они все очень разные. Именно это чаще всего совсем не понимают! Диагностирование — это феноменологическое обязательство, и всё о чем мы тут говорили (признание жизни других, констелляции, и тд) связано с диагностикой. Порой мы многому учимся, но именно пациент нам всё рассказывает, а не мы их предполагаем! Феноменологи не обнаруживают собственных идей в своих руках! У них есть небольшие листки бумаги, на которые они записывают то, что слышат. Шведский психиатр Якоб Вирш в 1949 году издал замечательную и удивительно скромную книгу о шизофрении, которая называлась “Человек Шизофрении”. Нам не нужно быть искусными, нам стоит быть скромными.

ДР: Возможно, мы могли бы рассказать о Воображаемом и Символическом в отношении конкретной феноменологии, которой, похоже, определяется ваша этика?

Воображаемое — не воображение. Лакан называл Воображаемое единственной “стабильностью”. Символическое, тем не менее, не совершенней, Символическое — это точка, маркер. Схематически, там, где мы обнаруживаем паранойю, возможно наличие очевидно иерархической систему, и в этой схематизации воспроизводится Символическое воображаемое. Но, тем не менее, то обязательство, о котором мы с вами говорили, непосредственно связано с феноменологией. Когда мы встречаем пациента, нашей этикой, нашим обязательством должно быть не стеснение, но уважение того другого, который находится там со своей личной проблемой. Для этого необходима длительная форма феноменологической редукции, “группирование”, заключение в скобки. Уже более 50 лет я говорю о том, что для достижения этой простой формулы, этой феноменологической формулы, необходимо задаваться следующими вопросами: “Что я тут делаю?” и “Что вы тут делаете?”. И это работает, поскольку, как утверждал Малдини (используя понятие “поля (landscape)” у Штрауса), мы находимся с пациентом в одном и том же поле. Мы не находимся по одну сторону, а пациент — по другую. Для того, чтобы существовала возможность, нам необходимо быть в одном поле с пациентом. Это понятие поля в отношении того, что мы назвали заключением в скобки, группированием, соответствует словам Тоскейеза: “если бы в 19 веке не открыли асепсиса, то могло бы и не быть хирургии и медицины”. И даже для психиатрии необходимо существование асепсиса. К сожалению, люди не знают того места, в котором они себя находят. Они хотят применять сложные психоаналитические техники, предварительно не расчистив землю (психическую землю или экзистенциальную) для этого, не совершая феноменологической редукции. Если мы не будем этого делать, мы будем создавать прибавочную патологию, что я называю “пато-пластикой”.

Мои слова не означают того, что нужно сдружиться с пациентом. И тут нам стоит обратиться к замечательному описанию Лаканом переноса как “субъективной странности”, перенос — это не взаимодействие. Эту же фразу мы можем применить и к коллективу… Но когда мы так говорим, технократами эти интерпретируется как признание видимого разделения, подтверждение этого разделения и его учёт. В психиатрических больницах они предлагают, чтобы медсестры носили одинаковую униформу и бейджи со своими именами, и утверждают, что это делается для того, чтобы не дезориентировать пациентов. Нашим первым шагом в Ла Борд было позволить пациентам носить их собственную одежду. Отсутствие персональности ужасно — со всеми этими униформами и пижамами исчезает гетерогенность. Когда медсестры носят униформу, то мы скатываемся на тысячу лет в прошлое. И это очень серьёзная проблема, так как если мы ничего с ней не сделаем, то всё будет впустую, бесполезно.

Мы должны искать средства, благодаря которым люди смогут выражать себя. Именно это в Ла Борд мы и называем “свободой циркуляции”, благодаря которой и возникает возможность встречи, реальной встречи, что Малдини называет “вероятнизацией”, “вероятнизацией встречи”. Встреча не может быть предугадана. В ином случае — это не встреча! Настоящая встреча затрагивает Реальное, Символическое и Воображаемое. Она отмечает собой ту точку, после которой всё иначе. Тридцать лет назад в одном ужасном, реакционном журнале Minute опубликовали статью под название “Ури и Гентис организовывают встречи”. Журналист так ничего и понял. И потому я сказал: “да, мы организовываем встречи, программируем шанс”.

Именование и Именуемое

ДР: Можем ли мы поговорить о представлениях Лакана о языке для того, чтобы подытожить это обсуждение?

Мы можем провести различение между именованием (dire) и именуемым (dit). И хотя это было сделано Лаканом, в первую очередь тут стоит отметить работы Эмануэля Левинаса, хотя похоже, что он ничего не понимал о бессознательном. Именование близко к тому, что мы называем языком (la langage), но не к обыденной речи (la langue), поскольку язык — это структура бессознательного. Когда Лакан говорил, что “бессознательное структурировано как язык”, то он не имел ввиду обыденную речь (la langue), хотя он и не проводил их явного различения. Между языком (la langage) и обыденной речью (la langue) пролегает пропасть. Поэтический язык несёт в себе больше информации, чем научный язык. Существуют интонации, голос, то что мы называем “размежеваниями”, и о чём существует целая наука об этом. Именование я определяю на стороне языка (la langage), а именуемое — на стороне обыденной речи (la langue). Именуемое обеспечивается именованием. И в случае шизофрении происходит де-структуризация “структуры именования”. Когда не происходит первичного вытеснения, то вытеснение как таковое не будет функционировать. И потому когда имеет место деструктуризация на уровне именования, то будет казаться, что на уровне именуемого нет ничего. Наша же работа состоит не в том, чтобы давать уроки по производству речи, но в том, чтобы на уровне именования работать со встречей, шансом, переносом, желанием. Левинас показал, что бессознательное желание располагается на уровне именования. Следуя его мысли, и обращаясь также к работам Панков, я хочу сказать, что мы занимаемся “прививанием переноса”, что мы работаем в пространстве именования, поскольку понимаем, что фундаментальным вопросом в шизофрении является вопрос пространства. Именно в “пространстве именуемого” существует возможность для нейтрализованного, отсутствующего шизофреника… Именно там находится желание. Развивая высказанное ранее, мы можем заключить, что психотический процесс происходит на уровне именуемого. В этом и состоит “Making of Pre”, которое неверно функционирует у шизофреника, это недостаточно произошедшее возникновение дискурса речи, благодаря которому существует именуемое.

Таким образом мы приходим к вопросу о том, возможно ли коллективное созидание пространства именования для всех тех, кто страдает шизофренией. Такая задача требует полного пересмотра всего “аппарата” ввиду необходимости поиска того, что препятствует доступу к “месту” (site). Я считаю, что наша задача состоит в конструировании и создании “безопасных областей” переходного пространства. В рамках коллектива это можно назвать, обращаясь к театральному понятию, “практикаблями”. Принимая кого-то мы пытаемся создать практикабль, но, конечно же, мы не должны его воплощать, потому что речь не идёт о создании сцены из досок, на которой шизофреник мог бы встать во весь рост! Скорее, можно сказать, что “функция практикаблей” состоит в ограничении места, на котором нечто может произойти, и её можно представить постоянно конструирующейся и пересоздающейся сценой, вероятно, наиболее нестабильной сценой. Ранее какое-то время я говорил об этом, как о конструировании “пространства именования», требующей невероятных коллективных усилий.

[Ури показывает фотографию]. Во время войны этот мужчина занимался солнечной энергетикой, он был удивительно эрудирован, и совершенно безумен. Он нигде не мог находиться: ни в своей спальне, ни за своим столом, ни в своей кровати. Он нашёл себе велосипед и старую печатную машинку, которыми часто пользовался. Встречи в моём кабинете были для него чем-то невозможным, и потому я предложил ему проводить наши встречи на улице, под деревом. Он приехал, и во время первой встречи мы держались друг от друга на почтительном расстоянии. Он мог проехать на велосипеде огромные расстояния, но при этом нигде не мог находиться. Он не мог войти в здание нашей клиники. И мы работали с ним так в течении года. Тогда с ним работала целая группа (раньше группы работали лучше, потому что сегодня всё это несколько заброшено). И, вот однажды вечером после года работы с ним я узнаю, что он прибыл в клинику, сидел в кресле и читал газету. Тем же вечером одна пациентка, которая страдала от меланхолии, рассказала мне, что сев в своё любимое кресло и взявшись за вязание, она увидела напротив себя мужчину, который, с виду, крайне комфортно расположился в кресле и умиротворенно читал газету. Там было пространство именования, он сел в кресло, раскрыл газету, — во всём этом было желание, но это длилось недолго. Эти пять минут стоили того, чтобы ради них работать целый год.

О чём-то похожем мне рассказывал один детский психиатр, которая работала с  пост-ацефалетичной и психотичной девочкой. После 15 лет работы с ней, и невероятных усилий её психиатра, эта девочка улыбнулась. Пятнадцать лет работы ради одной улыбки. И это ценно. Программа соц-обеспечения это не учитывает, ей это безралично. Улыбка спонтанна. “Высоко ли ценится улыбка?”. Ведь улыбка — это даже не смех, который более или менее агрессивен. Мы можем сэкономить много времени благодаря улыбке, но это не значит, что вам нужно улыбаться по тем или иным причинам. Если вы проходите мимо параноика и не улыбнётесь ему, то ваша работа с ним может затянуться на годы. Но если же вы улыбнётесь, всего лишь на мгновение, то что-то произойдёт, и вы сэкономите время. Мы работаем на уровне поэтического, который намного сложнее логики компьютеров и нейронаук. Объём информации, сообщаемый на этом уровне, превышает оный в случае научного языка. Для того, чтобы было просто, необходимо наличие сложного. Тут, в Ла Борд, мы работаем на уровне жеста, в рамках той области, которую я называю “деиктической”. Тут, когда люди знают друг друга, то они не так уж и много говорят, они жестикулируют. Я часто говорю о том, что существует связь между анафорическим и деиктическим. Примером анафорического может быть следующая ситуация: скажем, например, что восемь дней назад я виделся с мистером Икс, и сегодня кто-то вспоминает о нём, и когда я слышу об этом, то это что-то для меня значит, поскольку имеет место анафорическая конструкция, вестник конструкции. Для того, чтобы в Ла Борд люди были знакомы друг с другом, нужно чтобы они побыли тут некоторое время, провели тут некоторое время, чтобы обрести анафорическое. Это очень важно, как и фабрика речи, именования.

Тело — это не вещь, у него нет своей отдельной физиогномии, оно всегда в Символическом, всегда заключено в рамки языка (langage), и это в наших интересах работать и зазрабатывать это.

Примечания:

  1. Georges Daumézon, ʻLa Psychothérapie Institutionnelle Françaiseʼ, in Anais Portugueses de Psiqui- atria, Hospital Julio de Matos, Lisbon, 1952.
  2. Вначале её называли “секторальной психиатрией”, позже в 1944 начали называть “психиатрией расширения”, другие определения также включали “антропо-психиатрию” и “психоаналитическую психиатрию”.
  3. В 1912 году доктор Алексис Каррель был удостоен Нобелевской премии за его работу по сшиванию кровеносных сосудов. Маршал Петен, будучи руководителем Режима Виши, предложил Каррелю возглавить Министерство Здравоохранения. Каррель был авторитетным гениальным учёным, который оказался захвачен миром христианской молитвы и религиозного мистицизма. В его работе 1936 года, LʼHomme cet inconnu, нашли своё выражение его надежды на научное будущее “аристократической биологии”, в которой эвтаназия будет служить инструментом построения нового просветленного человеческого мира.
  4. Lucien Bonnafé, ʻLe Personnage du Psychiatreʼ, republished in Lucien Bonnafé, Désaliéner, Presses Universitaires du Mirail, Toulouse, 1991, p. 69.
  5. Max Lafont, LʼExtermination douce: la cause des fous sous Vichy, La Borde de lʼEau, Bordeaux, 2000, p. 70.
  6. Jean Oury, Il Donc, Éditions Matrice, Vigneux, 1998, pp. 36, 42.
  7. Которая позже была издана под названием La Vécu de la fin du monde dans la folie, Éditions de lʼArefppi, Nantes, 1986.
  8. Oury, Il Donc, p. 47.
  9. Ibid., p. 49.
  10. J.H. Van Den Berg, ʻPhénoménologie en Psychiatrieʼ, in Évolution psychiatrique, Éditions Edouard Privat, Toulouse, 1947.
  11. Франсуа Тоскейез (1912-1994), “беглый психиатр”, был известен свой “непреклонной антифашистской каталонской решительностью”. Скрываясь от преследований сталинистами и франкистами, он бежал во Францию, куда он привёз с собой материалы лекций по феноменологии и психиатрии барселонского института Pere Mata, в котором в 30ых преподавали многие из немецких гештальт-психологов, как например, Вернер Волф (Werner Wolff). В Сан-Альбам Тоскейез прибыл в 1941 году после пребывания в лагере для беженцев в Сетфоне. Именно там он познакомился с Жоржем Кангильемом (Georges Canguilhem), Жаком Лаканом, Полом Балветом (Paul Balvet), Люсьеном Бонафе (Lucien Bonnafe ) и, позже, в 1946 году с Жаном Ури в Rue dʼUlm. Генри Ей (Henry Ey) называл Тоскейеза “катализатором” сообщенства в Сан-Альбам, пламенем “поколения гестации”. Опубликованная в 1948 году докторская диссертация Тоскейеза переопределила психиатрическую помощь, обращаясь к теологии, неврологии, биологии и феноменологии. Тоскейез был ключевой фигурой в жизни Франца Фанона (Frantz Fanon), и вместе с Генрий Ейем курировал обучение психотерапией Фуко. Вместе с Ури и Шоте (Schotte), Тоскейез был важной фигурой и в жизни Феликса Гваттари. Именно Тоскейез в форме памфлета распространил диссертацию Лакана в различных клиниках в то военное время. Сообщество в Сан-Альбам состояло из бойцов сопротивления, философов, ученых, гештальтистов и нейро-феноменологов. В таком окружении жил молодой Гваттари.
  12. Фердинанд Дилайни (1913-1996) был педагогом, который боролся за права детей и против маргинализации эммигрантов. В своей работе Les Vagabonds Efficaces and Graines de Crapule он говорит о необходимости поддержания гетерогенности среды. В другой своей работе, Les Enfants et le silence (1980), он подверг критическому пересмотру детский аутизм.
  13. Николай Трубецкой (1890-1938) развивал работу Куртенэ и Соссюра. Польский лингвист Бодуэн де Куртенэ ввёл специальное понятия “фонологического” (физиофонетичского) и “морфофонологического” (психофонетического). Соссюр ввёл различение “материального звука” и “бестелесным языком”. Подобным же образом Трубецкой говорил об “атомистском” и “универсальном”. Фонетическое располагается на атомистском уровне, а фонологическое относится к универсальному, как то, что мы представляем при произношении. Фонологическое относится к сфере разума, “бестелесному” измерению языка, в соссюровском понимании.
  14. Hesiod (c. 700 BC), Works and Days.
  15. Виктор фон Вайцзеккер (1886-1957) — невролог, физиолог, гештальтист, психолог, принадлежащий к одному поколению с Фрейдом и Хайдеггером, с которыми он не был знаком. В своей работе он пытался объединить медицину с феноменологией. Он создал школу Медицинской Антропологии, и ввёл в употребление термин “психосоматика”, от которого в последствии отказался ради “патографии”.
  16. Константин вон Монаков (Constantin von Monakow, 1853–1930) и Рауль Морг (Raoul Morgue, 1886–1950) были знакомы с Тоскейезом благодаря его обучению в барселонском институте Pere Mata. Тоскейез в своей докторской упоминал их бергсонианское нейро-физиологическое исследование, Introduction biologique à létude de la neurologie et de la psychopathologie: Intégration et désintégration de la fonction (Alcan, Paris, 1928), которое Ури описывал как “слишком бергсонианское”.
  17. Хуан де Аджурагера (1911-1993) подобно Тоскейезу и их другу Горацио Торубия (Horace Torubia) был баском-беженцем. Он принёс в Сан-Альбам обширное нейро-феноменологическое учение, философское и клиническое значение которого еще предстоит быть исследованным.
  18. Пауль Луис Ландсберг (Paul Louis Landsberg) был учеником Макса Шелера. Он погиб в концентрационном лагере. Большинство из его работ, включая объемную монографию о Маккивелли, были утеряны. Тем не менее, его идеи о “трансцендентальной жизни” использовались Тоскейезом для различения механического “Я” эмпирических событий и трансцендентального “Я” качественного человеческого опыта (опыта откровений). Landsberg, Essai sur LʼExperience da la Mort, Editions du Seuil, Paris, 1997
  19. Жак Шоте (Jacques Schotte, 1928-2007) вместе с Ури и Малдини был одной из точек контакта с феноменологической традицией 20 века. Собственно, Шоте сделал многое для того, чтобы навести мосты, посредством которых стала возможной встреча психиатрии и феноменологии. Также стоит отметить, что именно благодаря ему Лакану удалось обзавестись поддержкой Курта Гольдштейна и Людвига Бинсвангера. Последний поспособствовал тому, чтобы Шоте занялся созданием “психоаналитической психотерапии”.
  20. Гизелла Панков (1910-1998) была ассистенткой Кречмера, пока не познакомилась с Ури и Тойскейезом на Втором Международном Конгрессе Психиатрии в 1956 году (который организовал Генри Ей). Она оказала определённое влияние на развитие психотерапии в Ла Борд, и хотя она не была особо близка с Лаканом, их мысль двигалась параллельными путями. Pankow, LʼHomme et sa psychoses, Flammarion, Paris, 1998.
  21. Йорг Зют — невропсихиатр франкфуртской школы Comprehensive Anthropology, который получил не только медицинское образование, но также и по теологии и феноменологии. Он рассматривал тело не в смысле изолированной физиогномии, но как некий феномен, интегрированный и переплетённый с его окружением и средой. Он предложил два ценных cпециальных термина: “поддерживающее-тело” (tragende Leib), как то, что переживается в ощущениях, как “скрытый и постоянный остов реальности”, и “тело-каким-оно-представляется” (erscheinende Leib) как то, что предъявляется в “атмосфере” физиогномических привычностей. С этими двумя уровнями тела Зют считал тело существующим в такой реальности, которая была одновременно и аффективной, и физиономической. Подобно тому, как глаз предполагает свет, а ухо — шум, так и тело, согласно Зюту, аффективно и “располагается не только в перцепции”, но и в “ощущениях и чувствах”. Из этого и следует понятие “эстетико-физиогномического”. Jurg Zütt, Auf dem Weg zu einer anthropologischen Psychiatrie, Springer, Berlin, 1963.
  22. Генри Корнелиус Рюмке (1893-1967) ввёл представление об интуитивном ощущении/субъективном чувстве отсутствия контакта с пациентом, что и позволило Ури говорить о том, что первичный симптом шизофрении, Spaltung, может ощущаться. Подобным образом Евгений Минковский (Eugen Minkowski)  говорит о “проникающей диагностике” и “внутреннем резонансе”, а Хьюберт Телленбах (Hubertus Tellenbach) — об “атмосферной диагностике”.
  23. Соломон Резник учился у Кляйн, Винникота и Биона. В своей книге Personne et Psychose: études sur le langage du corps (Payot, Paris, 1973) он писал об “определённом присутствии шизофреника”, что Ури называл “ароматом” шизофреника.
  24. Эрвин Штраус (1891-1975) был нейрофеноменологом и принадлежал к той же антропологической традиции, что и Зют, Вайцзеккер, Медард Бос и Шотте. Следуя Шотте, Штраус говорил о необходимости мыслить клинику в понятиях “примордиальной антропологии” общечеловеческого опыта. Он предложил технической понятие “поля” (landscape), которое основывалось на понятиях “болезненного опыта” и “терапевтических отношений” у Вайцзеккера. Как Вайцзеккер, так и Штраус оказали влияние на идеи Ури, в том числе как и Малдини, и Шоте. Erwin Straus, Du Sens des Sens: contribution à lʼétude des fondements de la psychologie, Editions Jérôme Millon, Grenoble, 2000.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *