Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. III

Aurora Consurgens

Молоко. Начало.

Обезьяна. Середина.

Новый рассвет. Конец.

Для нашего прощального сообщения обратимся к павиану Тоту. Каждое сообщение есть ангел предшествующий приносимым им словам; он — понимание которое предшествует ограничевающему его языку подобному тому, как и природный свет предшествует нашему свету. Бог Тот, писец и учитель, который ведет души к высшим уровням понимания, вероятно и является той фигурой, которая стоит за обезьяной с картин Пикассо и «гиббоном в центре». Слово рождается из его молчания. Язык природы невыразим — он оперирует лишь знаками. Этот немой примат с его постоянно видимым фаллическим признаком является реформатором, перестройщиком и преобразователем. В нем всё есть одним: белиберда и наставления, сексуальность и логос, старая мудрость и Гермес. Тот творит историю своими записями.
Когда борьба Гора и Сета привела к тому, что свет и тьма разделились, Тот воссоздал око Гора после того как нашел его во внешней тьме за краем мира, куда его бросил Сет. И этот воссозданый приматом глаз — этой лунный глаз, левый глаз сновидца, направленный внутрь к изначальным образом млечного пути, восстанавливающим видение и память о немом до-вербальном мире архетипических знаков и жестов. И потому первый месяц года в Египте принадлежал Тоту, так как именно он предвещал новые начинания в полутьме. Так что «павиан рассвета», как его однажды назвали, который почитает утреннюю звезду (Венеру) одновременно и является ею же. Старый павиан нашего божественного подобия с поднятыми к небу руками приветствует рассвет.
В заключении, отметим амбивалентность мифических образов, ведь наше напряжение так и не было разрешено. В мягком рассеянном свете этого пыльного мира мы не можем видеть ясно. Возможно, это меркнущий свет окончания дня? Может утренняя звезда — это Люцифер? Возможно именно им? падшим ангелом человечества, и является эта обезьяна? А откровения Второго Пришествия, которые он держит в своих руках, это те грубые звери Йейтса и Пикассо направляющиеся в Вифлеем. Зверь может быть лишь зверем, туманно-кровавым временем анархии, невнятно бормочущей обезьяной сумерек, благородной силой, simia dei (обезьяной бога), а ее время наконец-то пришло и наступит правление атавистичной тьмы. Или же этот мягкий рассеянный свет может быть Aurora consurgens (Авророй Восходящей) нового тысячелетия, объединением Солнца и Луны, соединенными sapientia (мудростью) и caritas (милосердием), когда мудрость и безумие смогут удачно дополнить друг друга — совершенно новым днем, который возвещает павиан и который дарует нам понимание того, как увидеть его.
Несмотря на эти или-или, в одном мы уж точно уверены. Мы не можем спуститься вниз к обезьяне, «бессознательному человеку внутри нас, который меняется» (Юнг) и трансформировать «преимущественно примитивное создание» (Гойль) от которого зависит будушее, без метаморфозы нашего основного Бога, нашего индивидуально ограниченного сознания, подкрепляемого напряжением и яркостью полярности сенекс-пуэр. Индивидуальность стала «довеском, который склоняет чашу весов» к восстановлению цельного человека, предполагает продолжительное принятие сумеречного состояния, abaissement (понижение) и повторное освящение света эго, смягчая его ежедневным жертвованием части его яркости в отплату богам за то, что он украл у них и использовал.
Мы можем оставить нашу смену поколений двойственной, без начала и без конца в историческом смысле расщепления пуэр-сенекса. Эти образы мифов и природы способны указать нам на новое, но древнее родство — нашу человеческую зависимость от божественного света природного сознания. Его мягкий свет до-сознателен, и с каждым утром после ночного сна, свежий как молоко, он оказывается у нашего порога, все еще отмеченный первобытной анархией. В каждом из нас свет природы восходит из бессознательной психики.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *