Джеймс Хиллман. О Молоке… И Обезьянах. II

Семья акробата с обезьяной

Молоко. Начало.

Обезьяна. Середина.

Новый рассвет. Конец.

В 30ых годах 20 века Юнг заметил, что Пабло Пикассо изображал на своих картинах древние хтонические силы психики. Эта теневая сила, словно шут или арлекин с Дионисийскими полутонами, вела по пути внутрь и вниз, в katabasis eis antron (греч. нисхождении в пещеру). Но и спустя годы после замечаний Юнга, обезьяна снова и снова возвращалась в работах Пикассо вместе с тем как он, senex-et-puer, все старел и старел.
Критики жаловались, что с возрастом работы Пикассо становились все более пустыми и несвязанными с историческим контекстом, а также о том, что в старости он не создал ничего исключительного и нового подобно Рембрандту и Тициану. И о том, что его изображения обезьяны саморазоблачающи, а ее гримасы — это безвкусие и уродство самого «грязного старика». Но Юнг предвидел важность обезьяны в работах Пикассо, когда писал: «Путешествие по психической истории человечества содержит своей целью восстановление целостного человека, пробуждая память крови.»
Память крови и возрождение животного в человеке — это опасный путь, который прожили поколения 30ых и 40ых ХХ века, и потому немаловажно то, как проходит освоение этого пути — произойдет ли оно во имя человечества или же во имя скотства. Также как и с молоком — принимаю ли я его в себя, или же оно ассимилирует и расстворяет меня. Память крови воспоминанием и разпознаванием Адама возрождает его. Память крови — также и молочная память изначальных образов, предшествующих историческим откровениям про объединение человеческого ангела с доисторической обезьяной. Талмудические и другие европейские легенды рассказывают, что у Адама, целостного первого человека, а также пуэра Бога и сенекса человечества, был хвост как у обезьяны. Юнг и Хойль говорили нам, что kairos (неуловимый миг удачи) зависит от «преимущественно примитивного существа», и что метаморфозы богов (а все боги внутри, как сказал Генрих Зиммер) являются «выражением перемен в бессознательном человеке внутри нас». «Бессознательный человек», «преимущественно примитивное существо» — возможно, речь идет об обезьяне? Если «Бог мертв», то в какой форме он бы родился снова? О ком во «Втором Пришествии» упоминал Йейтс в событиях после того как соколятник потерял сокола и все разрушилось: «Но что за ярый, чудовищный зверь в Вифлеем, попирая пустыню, бредет?».
«Мудрейший из людей по сравнению с богом покажется обезьяной в отношении мудрости, красоты и всего прочего» — говорил любимейший психологами Гераклит. Мы, человечество, находимся посередине между обезьяной и ангелом. И можем ли мы сказать сейчас, в это время перемен, когда начала и концы объединяются, какой путь ведет назад, а какой вперед? Или, возможно, оба эти пути также становятся одним? Если же у Адама был хвост, а он был создан по образу и подобию Бога, тогда что это нам говорит об Imago Dei? Возможно, нам стоило бы пересмотреть наши представления о божественном ангеле. Возможно существуют первая и вторая обезьяны, или же обезьяна над нами и под нами. Юнг писал: «Заратустра — это архетип и потому в нем есть божественное и то, что всегда происходит от животного. Тем не менее, богов часто изображают животными, даже Святой Дух является птицей, а многие античные и экзотичные боги были одновременно и животными. Мудрый старец, на самом деле, одновременно является и огромной обезьяной, что объясняет его необычное обаяние. Обезьяна естественным образом находится во власти природной мудрости, как и любое животное или растение, но эта мудрость отображается осознанным существом, и потому не может быть названа мудростью. Например, светлячок представляет собой секрет создания света без нагрева — человек не знает как создать 98% света не теряя тепла, но светлячок знает. Если бы этот светлячок мог бы стать существом, знающим о своем обладании секретом создания света без нагрева, тогда такое существо было бы человеком, обладающим проницательностью и знанием, превосходящими наше — он был бы великим ученым или великим изобретателем, изменившим наши технологии. Так что мудрый старец, в данном случае Заратустра, является сознанием мудрости обезьяны. Мудрость природы — это сама природа, и если бы природа обладала бы самосознанием, то была бы сверх-существом с экстраординарным знанием и пониманием». Но на этот образ естественной мудрости спроецированно подавление нашей человеческой тени. Примитивная тьма, которую мы скрываем глубоко внутри или оставляем за спиной, по отношению к свету выглядит подобной обезьяне. Все слишком волосатое, слишком смущающее, слишком хитрое и слишком мудрое, что мы находим у себя на пороге — все это приносит нам обезьяна.
Но китайские и индуистские легенда об Обезьяньем Боге (Сунь Укун и Хануман) располагают его намного выше нас — на горных вершинах рядом с солнцем, ветром и небом. Несмотря на все признаки ловкого непостоянного пуэра, он в то же время связан с землей и крестьянским бытом, и остается наиболее живым в народных уровнях коллективной психики, ведь обезьяньи культы живы до сих пор. Он — бог и помощник богов. В Древнем Египте, дравидийской Индии и южной Африке примат был «выше» всех, он — поэт, мудрец и философ. Эта двойственность высокого и низкого в обезьяне также отражена в классической истории о Сунь Укуне, склонного ко злу и дважды бессмертного, который наслаждался мясом и питьем, но к финалу истории стал Буддой. В китайской астрологии обезьяна расположена там же, где в западной расположен кентавр Стрелец — дикий и животный, но при этом наставник героев, отец музыки и медицины.
Основные жилы нашей культуры объединились против примата: для евреев он был символом египетской тьмы, для греков — уродством и абсурдом, а для христиан эпитет «обезьяна» использовался для «всех врагом Христа без разбору: язычников, еретиков, отступников или безбожников». Еще в Риме присутствие обезьяны в сновидении служило дурным предзнаменованием и могло быть предвестием безумия. Как минимум до 13 века обезьяна была в основном figura diaboli. В своей superbia (лат. гордость) примат подражает человеку также, как человек подражает богу: обезьяноподобие, similitudo hominis (лат. человекоподобие), simia Dei (лат. обезьянa Богa). Он вобрал в себя все что было «сугубо человеческим» в теологическое время: в Средние Века обезьяна с яблоком была Евой искусительницой, любящей греховные плоды, во времена Возрождения он был манифестацией Диониса, ввиду виноградного удовольствия, чувства вкуса, и, конечно же, танцев и музыки. Обезьяна — это грешник, и сказки из других частей мира только подтверждают это: обезьяны раньше были людьми (также как люди были когда-то ангелами), или же обезьяны — это проклятые люди, или вырожденные дегенераты, которые «подвержены всякому злу»: безрассудству, тщеславию, лени, жадности, глупости, любопытству, лицемерию, порочности — всем тем «полиморфным перверсиям» принципа удовольствия, которые обезьяна до сих пор представляет в сновидениях. Даже Орфей не способен очаровать обезьяну, которая сидя напротив него играет с его же инструментом — пародия и уподобление, что, как скажут интепретаторы аллегории, служит дополнительными признаками его дьявольщины. Возможно, примат не поддается высшему порядку Орфея, потому что он создает свой тип музыки, которая никогда не теряет своей изначальной вибрацию. Согласно еврейской легенде, обезьяна в нас проявляется в последней стадии опьянения: «и потом человек ведет себя словно обезьяна, он танцует и поет, беспорядочно болтает и знает не то, что делает».
Он знает не то, что делает. Причина утеряна, сознание затуманено. Может это abaissement du niveau (понижение [психического] уровня) и есть мудрость природы, или же безумие? Существует ли свет в его тени, который мы не можем увидеть потому что ослеплены своим собственным светом? И наш свет — он свет или тень, мудрость или безумие? Что об этом сказал бы примат? В такой обезьяне, юнец и старик объединены — они являются одним в их обезьяньих трюках, хитростях и суете, их глупости, их немой патетичной беспомощности еще-не и уже обезображенного человека: глупый старик и глупый мальчик, грязный старик и грязный мальчик, жадный старик и жадный мальчик. Возможно высказывание Гераклита «человек в сравнении с Богом подобен обезьяне в сравнении с человеком» можно прочесть подругому — «человек подобен Богу также как человек подобен обезьяне». Вверху и внизу одно, потому возрождение падшего человека к его истинной божественной сути зависит от предварительного объединения с падшей обезьяной. Воскрешение Вторым Адамом, предполагает восстановление Первого Адама, и мы знаем о наличии у него хвоста и подобия с Богом, что свидетельствует о беспомощном скрученном [как хвост] немом аспекте божественного.
Этому примату, носителю наших грехов и падшему аспекту божественного, мы задолжали многое. Эта глубинная тень первобытного человека, наша шутовская Самость, нетронута временем и неразделена на полярности пуэра и сенекса, одновременно глупа и мудра, и немного безумна. Kairos зависит от того, что происходит с этой обезьяной. А то, что происходит с нами также зависит от происходящего с приматом. Если же наша удача хотя бы частично лежит у него в руках, тогда он действительно в чем-то наш ангел-защитник. Возможно нам стоит обращаться к нему за помощью. Наше нездоровое сознание словно «больной лев» вечного символизма знаний о животных Плиния, который искал обезьян для того чтобы съесть их, так как верил что диета из обезьян исцеляет. Интеграция примата излечивает «короля».
Примат одновременно и вверху, и внизу ведет нас к неотъемлемой амбивалентности тени. Наши ценности перевернуты вверх тормашками, чем и является метаморфоза богов. (Не начинали ли мы это эссе с цитаты Юнга описывающей текущее время как время метаморфозы богов?) Возможно это kairos архетипической тени? Войдя в пространство тени мы можем исцелить расщепление пуэра и сенекса и их взаимные проекции тени. Если мы так и оставим примата внизу невосстановленным, каким он так долго был в нашей культуре, мы оставим с ним и те символы, которые он держит в своих руках — они также будут утеряны для человеческого. Танцующие обезьяны и обезьяны-музыканты во многие времена и во многих культурах значили для нас нечто важное. Неужели эти музыкальные инструменты остались там невосстановленными, и та обезьянья музыка стала звучанием социального протеста и бунта тени? Новое поколение приходит с новой песней. Расщепление пуэра и сенекса приводит к тому, что нам сложней слышать и мы не замечаем изменений звука и движения, которые происходят в глубинах. Глубины ввиду своей психоидность имеют и «высшие» качества, и потому музыка крови и музыка сфер могут быть гармоничны. Гроздь винограда и яблоко не могут быть только моральными ошибками — в них также есть «высшая» сторона, как в съеденном Сунь Укуном персике, который одарил его бессмертием. И то отражение обезьяны в зеркале этих веков иконографии может быть не только суетой и передразниванием. В нем также есть «высший» аспект. Вначале становишься озабоченным собой, чтобы потом стать осознанным. Через передразнивание и подражание инстинкт обнаруживает себя перед сознанием. Подражание — это примитивный путь обучения, а также и путь терапии. Имитируя видимое поведение, повторяя и подражая ему в своей физической реальности, можно прийти к осознанию без потери изначальной амбивалентности. Когда я замолкаю и становлюсь глупым как обезьяна, присоединяясь к чужой тени, мы становимся полярностями в единстве. Вместе мы представляем парное единство и тогда сознание способно прорваться к наиболее простому уровню рефлексии.
Юнг указывал на идентичность высшей и низшей обезьян в работе «Символы сновидений процесса индивидуации», которая вначале была показана в Эраносе, а позже выросла в «Психологию и Алхимию», в первых же примерах квадратной мандалы той серии сновидений: «гиббон должен был быть восстановлен». На инстинктивном уровне, который находится вне эго-сознания, а потому находится и над нами, и под нами, мы задом наперед связаны с «архаичным и инфантильным животным» и в то же время с «мистическим homo maximus«, его архетипической интуицией и, возможно, пророчествами. Сновидец, эго, не находится в центре — гиббон должен быть помещен туда. Роберт Флудд, другой человек науки, в начале 17 столения также поместил обезьяну в центр его космической мандалы, отображающей отношения Человека, Природы и Небес. Эгоцентризм Позднего Возрождения и высокий научный рационализм нашего времени вспоминают об обезьяне лишь компенсаторно. Насколько мы на это способны, нам нужно бороться ради преодоления сложившейся ситуации, потому что та обезьяна, которая находится посередине, своим длинным хвостом дотягивается до архаических пластов психики, серьезным образом поднимая вопрос о высотах наших достижений. Ведь Тень развивалась вместе с Эго. Этот психо-исторический факт отметил Ричард Левинсон: «С 16ого столетия обезьяны пробрались на передний план научной и поэтической литературы».
Обезьяна в центре — что это за гротексная картина? Жить центрированно тогда будет значить жить с постоянным вниманием ко всему что происходит у границы с образом обезьянего безумия, анархии и порока, то есть постоянно слышать музыку внутреннего примата. Быть человеком, в таком случае, значит оставаться в психической связи с недо-человеком в центре, оставаться честным перед собственной тенью-ангелом, честным по отношению к своему безумию. И этот примат также является и мудростью природы, он не осознан о себе и не способен выражаться словами. это бы означало совершенно новое чувство отношения к собственному «сумасшествию», центрирование себя относительно него и потому его центрирование и выделение для его жизни свободного пространства внутри. Иррациональность не стоит скрывать за забором и рассматривать как нечно внешнее — она связана с самой природой мудрого старца. Перед тем как мы достигнем понимания мудрости природы, нам необходимо сперва познакомиться с бессознательной стороной мудрости — с обезьяной. Наше доверие позволит этому примату стать нашим другом, проводником и компаньоном. Сознание тогда возникнет из-за границы недосигаемого порядком сенекса и динамизмом пуэра. Природное сознание содержит пограничные качества home naturalis.
И теперь с помощью мифологического мышления мы можем реинтегрировать пережитки 19 столетия, которые все еще остаются невоспринятыми религиозными взглядами человека. Ницше также настаивал на центрировании человека, при котором будут упразднены все за и против, свет и тьма, доброе и злое. Но его сверх-человек был вверху, вне добра и зла, устремленный в эту крайность реакцией пуэра на сенексную цивилизацию. Но в примате, сверх-человек возвращается ко всему-очень-человечному, к нижнему и находящемуся среди добра и зла. Противоположности не превосходятся, но объединяются снизу, также как и исцеляются раны, благодаря нахождению посреди напряжения от противоположностей в близости с обезьяной, откуда и происходят все проблемы добра и зла. Так что и взгляды Дарвина о происхождении человека можно рассмотреть в ином ключе. Его теория является столь же мифическим утверждением, сколь и биологическим. Получается, что человек на самом деле ниже примата, который выше него в природной мудрости, и который является «ангелом» человека как ближайший посредник природной стороны божественного. Развитие Фрейдом идей Дарвина осталось ограниченным 19 веком. Наше обезьяноподобное естество стало лишь биологическим Ид инфантильной сексуальности, полиморфной перверсии и принципа удовольствия. Фрейд никогда не упускал из виду физические факты нижней обезьны. Но он не видел достаточно, что обезьяна находится также и вверху. И этот верхний высший аспект предлагает его утверждениям мифологическое дополнение, которое теперь говорит нам, что Ид и инфантильная сексуальность — это живое вместилище «ангельский откровений», раскрывающих творческие фантазии мудрости природы. Эти фантазии-откровения есть logoi spermatikoi (греч. семена истины). Именно, созданные обезьяной они являются первичной основой сознания.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *