Вольфганг Гигерих. Алхимическая работа против воображения

Отрывок из книги Вольфганга Гигериха «Логическая жизнь души»

Имагинальная психология кажется очень близкой к алхимии, которую она и считает базисом собственного подхода. Согласно её парадигме, алхимия находится по одну сторону с мифом. Но всё не так просто. И хотя алхимия несомненно пользуется имагинальным стилем мысли, сама суть алхимия скрывается в стремлении к преодолению воображения.

Юнг считал, что исторически алхимия была связующим звеном между прошлым (мифологией, гностицизмом и неоплатонизмом) и настоящим (современным состоянием души и психологией бессознательного и, особенно, собственной психологией бессознательного Юнга). Но мы видим алхимию также и связующим звеном между воображением и диалектической логикой.

Обдуманный и снятый образ

Вся продукция психики является отражением логической жизни души. И миф — не исключение. Миф — это действительно имагинальный продукт души, который отражает её логику как в виде воображаемого содержания, так и в имагинальной форме. В первую очередь, Богам и героям мифов предстоит быть представленными в воображение (воображенными); они предстают как объекты воображения.

Но алхимия, тем не менее, является чем-то фундаментально иным. И если даже её непосредственная поверхностная форма была имагинальной, то её внутренняя форма была логической, понятийной. Алхимический Меркурий — это не Меркурий Древнего Рима или Гермес Древней Греции, ни некий настоящий Бог, настоящая person, или некий яркий Gestalt. Но скорее некое диалектическое понятие или же концепт, хоть и под маской образа. Он является результатом одновременно и размышлений, и воображения. Алхимические образы, по сути, являются “бесплодьем умственного тупика” 1. Эта рефлексивность или же “уязвимость” наиболее заметна в фразах подобных “lithos ou lithos” (λίθος oύ λίθος, “камень, который не является камнем”), которые, очевидно, выводят на чистую воду или же несторожно ранят мыслью эту целостность наивного, спонтанного образа (в данном случае, образа “Камня”). В этой фразе мысль проявляется в этом ou (“не”), который разрезает, врезается в эти слова, снимая их смысл. Алхимия работает над образами, которые уже пережили снятие.

Рефлексивность (“уязвимость”) присуща самому алхимическому образа; образ оказывается чем-то самокритичным, отрицающим самого себя; та рана, что наносится слову lithos самой мыслью, не является чем-то чуждым или же привнесенным из-вне (неким дополнительным действием, которое, например, осуществляется личностью адепта в отношении изначально невинного имагинального продукта, как это было представлено в редуктивной и деструктивной критике имагинального в виде разоблачения “суеверий” во времена Просвещения). Такая само-противоречивая мысль как lithos ou lithous была бы невозможна в сфере, руководствующейся истинно мифическим воображением, также как и в эпохе Просвещения с её позитивностью мысли, хоть и по совершенно противоположным причинам.

Камень, который не является камнем, а также такие идеи как aqua permanens (вечная вода), vinum ardens (пылающее вино), или же описания Делания как “currens sine cursu, movens sine motie” (то, что движется не двигаясь, бежит без бега) не могут быть объектами чувственной интуиции или же воображения. Они должны быть мыслями. Они являются понятиями, хотя и выраженными сквозь призму образного мышления.

Artifex/Творец: знание субъективности и логическое измерение психической реальности

То, что образ в алхимии обладает характером фундаментально снятого образа, это лишь одна его сторона. Теперь же обратимся к другой. То, что алхимия прежде всего является opus’ом, означает, что она буквально является неким проектом или же планом. Она стремится к достижению чего-то и к тому, чтобы оказаться где-то, и её Работа состоит из множества операций. Это выдаёт её выход за пределы сугубо имагинального положения, в котором можно иметь дело только лишь с объектами и содержаниями (фигурами, формами, “личностями”, оформленными вещами, событиями), которые следует представлять в воображении строго в отношении себя. Современная наука, по словам Юнга, “пытается представить результаты своих исследований как существующих без вмешательства человека, так, что остаётся незаметным участие психики, её неотъемлимый фактор” (C.G. Jung, CW 10, pp. 498, Undiscovered Self). Нам нужно понять, что это справедливо и в отношении продуктов воображения, например, мифа. Воображение представляет богов, символы и архетипические образы как “существующих без вмешательства человека”, а также без “участия психики”, как априори наличествующей. Именно в этом и состоит суть концепции “архетипов”. Воображение представляет нам “готовые” результаты, фигуры и формы. Архетипические образы могут быть лишь восприняты или же признанны такими, какими они к нам приходят. Их же формирование, похоже, происходит независимо от нас. Любая деятельность, субъективность и личность содержатся (и потому скрываются) в образе и его фундаментальной идеальности (“имагинальном”). Именно поэтому первичные мифические образы — это образы Богов, и также поэтому люди, в рамках имагинального, наследуют своё собственное существование и поступки от Богов. Они являются истинными субъектами, действительной Самостью, истинным источником любой интенциональности, воли и мотивации. В самой идее или же образе “Богов” скрывается участие человеческого разума как творца. Исходя из алхимии можно прийти к заключению, что в мифе собственная субъективность творца оказывается полностью инвестированной и отчужденной в идее богов и других нуминозных существ.

Алхимия же представляет из себя нечто иное. В ней это человеческое вмешательство очевидно наличествует в фигуре адепта и проводимых им операциях, и является одним из фокусов внимания как наравне с другими, так и относительно феноменов или образов внутри реторты. Метаморфозы и трансформации в мифологии представляются как “объективные” события. И в алхимии они также являются основным мотивом, но, в то же время, они оказываются событиями, за которыми наблюдает рефлексирующий субъект. Существует фундаментальное структурное различие между непосредственным свидетельством о естественных событиях и свидетельстве о чьём-то наблюдении за тем же самым или же подобным событием. Также в алхимии эти наблюдаемые в реторте образы представляются произведенными действиями самого адепта. В своём роде, алхимия объективно (структурно), хотя и не субъективно, достигла того уровня рефлексии, который не сильно отличен от Кантовского, который продемонстрировал, что человеческий разум неотделим от той реальности, которую обычное сознание воображает независимой от нас, людей.

Таким образом, алхимия начала постигать логическую жизнь души как жизнь или же движение, как процессы и действия, которые в действительности эмпирически совершаются человеческим творцом. И как таковая, как процесс, который структурно требует наличия наблюдающего субъекта, и который включает или же объясняется собственной деятельностью субъекта, она уже, неведомо для самой себя, является мышлением (“ansichseiendes Denken”), которое, тем не менее, в случае алхимии всё ещё остаётся погруженным в среду воображения.

Что такое мышление? В данном контексте мы можем сказать, что мыслить значит проводить различие между мыслящим (творцом) и мыслью (алхимическим процессом и его продуктами). Это различие соответствует различию между “реальным” и “идеальным”. Творец — это реальное, эмпирическое, существующие сознание. Мысль же является чем-то “идеальным”. Но мысль не предполагается некой “объективной” сущностью (наподобие Идеи у Платона), которую можно заметить. Скорее, мысль понимается как что-то неотъемлемо субъективное, как нечто мыслящееся мной и в моём уме. Она является единством моей “субъективной” деятельности и “объективного” продукта. Мысля мысль я знаю, что я, субъект, творец, участвую в мысли, или же что она производится мной. Я знаю, что эти объективные естественные события являются содержаниями моих размышлений. В алхимии субъект становится сознающим себя в виде наблюдателя и активного участника процесса.

Воображению не свойственно наличие такого творца, субъекта в этом смысле. Можно было также заметить, что во времена соответствующие мифической традиции существовали ритуалы, которые необходимо было проводить. И даже если миф вуалировал наше человеческое участие, то в ритуальный характер каждой культуры свидетельствовал о необходимости нас, людей, для поддержания мирового порядка, и даже для его периодического восстановления посредством настоящего пересозидания мира людьми. Но даже в ритуалах имагинальный или же архетипический характер действий полностью “поглощал” в себя всё человеческой участие. Танцор, как человек, исчезал за маской в роли духа или же божества, которые ею репрезентировались. В трансе он отказывался от себя ради того, что мы называем архетипическим. Эмпирический человеческий характер полностью передавался архетипическому значению, а также должен был в большей или меньшей степени исчезнуть, чтобы ритуал мог состояться как ритуал. Также следует отметить, что все ритуалы считались повторениями и реконструкциями тех действий, что совершались в изначальные времена Богом или же культурным героем, с которого всё и началось. И потому человеческие поступки являются не более чем сонастройкой с имеющейся изначальной формой.

Алхимия же, напротив, является чем-то действительно экспериментальным и изобретательным. Адепт ответственен за свои действия. Алхимия восстанавливает (или же вначале приносит) знание о субъективности и “реальной” деятельности человеческого разума, и, таким образом, она знакомит с человеческим участием даже в образах Богов. Но это она делает неявно и несубъективно, и, скорее, в том, как она поступает и как она устроена, она демонстрирует это объективное, фактическое знание о человеческом участии в тех образах, которые действуют в ней. Именно по этой причине алхимический Меркурий более не может быть полноценным Богом; Меркурий — это одновременно и субъективное, и объективное, он содержит в себе субъективность самого адепта. Меркурий — это понятие, хотя и а) понятие в имагинальной форме (всё ещё сильно погруженное в имагинальное), б) парадоксальное понятие, в) всё ещё инвестированный определенно автономной и запутанной, и даже фрустрирующей (что не полностью осознаётся) собственной деятельностью.

Таким образом, это “понятие понятий” лежащее в основе понятия Меркурия не может быть формально логическим “понятием понятий”, которому свойственна недвусмысленная само-идентичность, и которое представляется полностью определимым, а также тем, что определяется как абстрактная понятийная форма, которая обладает, и даже должна обладать, фундаментальной внешней стороной, понятием которым она и является. Он абстрактен по другой причине, ввиду его предполагаемой “объективности”, наличию субъекта “обладающего” этим понятием вне себя. Меркурий, как “подвижность”, как aqua permanens, является живым и текучим понятием. Поэтому “высшей тайной всего Делания было Физическое Растворение в Меркурии” 2. Также он является понятием текучести диалектической жизни души. Меркурий — это психо-логическое понятие, содержащее в себе одновременно и реальность, и нашу субъективность.

Можно сказать, что с возникновением Алхимии забрезжило осознание того, что жизнь души — это логическая жизнь, мысль. Различные алхимические операции, такие как: mortification, putrefactio, fermentatio, evaporatio, destillatio, sublimatio, — все они, вместе с разделением и объединением противоположностей, являются логическими операциями 3, нашедшими выражение в материальном химическом воображении, которые часто осуществлялись как буквальные химические операциями. Целью всех этих операций является освобождение имагинального материала, над которыми они и проводятся (prima materia), от его имагинального свертывания, то есть речь идёи об освобождении Меркурия — содержащейся внутри логической жизни.

Начиная с алхимии история души перешла на новый этап, который полностью сменил собой предыдущий мифологический этап. Это очевидно представлено в структурных аспектах алхимии: в отношениях наблюдателя-и-реторты и отношениях адепта-и-тайной-субстанции. На предыдущем этапе, этапе мифологии человек был окружен со всех сторон мифологической реальностью. Алхимик же, напротив, помещает весь этап мифологического имагинального сознания (а не отдельные имагинальные события) в маленькую реторту, которую он ставит перед собой и за которой может наблюдать со всех сторон, и, в силу этого, он совершает её снятие и переводит себя на новый этап сознания. Что же в отношении взаимодействия адепта-и-тайной-субстанции, в алхимии особое значение имеет сама работа творца, его труд, близкий энтузиазму современного субъекта. Творца раздражает эта уклончивость Меркурия, и одна из его основных задач состоит в том, чтобы уловить, схватить эту изменчивую субстанцию. Это раздражение указывает на то, насколько адепт ощущает себя лично затронутым, что он увлечён и принципиально погружен в этот процесс производства материи, с которой он имеет дело. Он уже более не находится в состоянии пассивного реципиента, как это происходило на мифологическом этапе развития души. Для мифологической точки зрения образы были “phainomena” в буквальном смысле этого слова, эпифаническими “явлениями”, они приходили сами по себе, их следовало представлять и правильно воспринимать (“наблюдать религиозно”). Алхимик, напротив, призван искать и преследовать летучего Меркурия, или же приближаться к Atalanta fugiens. Структурно такое положение является совершенно иным, оно оказывается переворотом мифологического положения (“приходят сами по себе” и “летучий”; “реципиент” и “увлеченный преследователь”). Алхимический опус — это один из видов (хоть и в процессе возникновения, всё ещё беспомощный, но всё же) подлинной работы Понятия (Гегель). Мифология связана с режимом сенсорной интуиции и воображения. Алхимия же начинается по ту сторону такого режима и характеризуется нуждой в том, что имагинально называется “схватыванием”, а логически — пониманием. Алхимия — это (“неявная”) мысль, то есть структурно она уже является мыслью, даже если и мыслью всё ещё глубоко погруженную и окутанную имагинальным способом представления.

И, как таковая, алхимия действительно “исторически является связующим звеном” между прошлым и настоящим, но в намного более фундаментальном ключе, чем об этом думал Юнг. Поскольку для Юнга это “исторически связующее звено” было просто историческим феноменом, соединяющим прошлое и настоящее, осуществляя таким образом непрерывную последовательность определенной традиции. Но также она является связующим звеном между прошлым и настоящим в смысле опорного пункта или посредника. Она является mixtum compositum, в котором объединяется как структура современного сознания как рефлексирующего, осознающего себя и связанного с logos’ом сознания, так и наследуемые древние имагинальные формы содержания невинного сознания, связанного с anima’ой, и как таковая она является реальным мостом, по которому душа может перейти из её предыдущего состояния (мифологизирующего) в новое современное состояние (психо-) логики, состояние Понятия. 4

Непреодолимое влечение к конечному-результату

Последние комментарии подводят меня к третьему аспекту алхимии, который связан с направлением и целью алхимического Делания, — к концепции начального состояния, от которого Делание отталкивается в направлении предполагаемой цели, проходя при этом несколько (обычно четыре) стадий. Нужно понимать, что когда алхимия представляет себя как opus contra naturam, эта “natura” не отсылает буквально к природе в её позитивном и материальном обличии, но скорее к фактической физической реальности вообще, так как тогда такого её понимание ещё не имело места. Оно развилось уже после упадка алхимии. Все используемые в алхимии вещества не рассматривались как, в нашем понимании, сугубо химические и реальные. Они были одновременно и физическими, и имагинальными, даже фантастическими. Воображение было базисом алхимии, её естественным “элементом”, а не отдаленной целью, которая может быть достигнута благодаря длительному процессу усердной работы. Prima materia, с которой работали алхимики, уже с самого начала воспринималась имагинально. “Natura” следует понимать как имагинальную природу или же как естественное образное качество вещей. И потому opus, как я указывал ранее, следует понимать как освобождение имагинальной “материи” от её имагинальных коагуляций, как высвобождение посредством множества операций отрицания и очищения амбивалентного противоречивого Меркурия, то есть диалектической, логической жизни, “заключенной” в них. Эта цель алхимии, среди прочего, изображалась в образе aurora consurgens.

Тот факт, что Меркурий мыслился как “заключенный” в материи, носил скорее компромисный характер. Так как алхимик, с одной стороны, уже ощущал внутреннюю природу реальности как живую, пульсирующую диалектическую логику, а, с другой стороны, ещё не был способен отчетливо помыслить (и потому выразить) эту интуицию, потому его сознание всё ещё было связано воображением. Алхимикам приходилось обращаться и пояснять с помощью “категорий” их ощущений и воображения то, что не могло быть представлено, что должно было быть помыслено.

Уже сам образ aurora consurgens выражает в себе характерную для алхимии необходимость в преодолении или снятии себя. Это такой образ, который не принадлежит не только к череде прекрасных зрелищ, свойственных тому же старому сознанию (сознанию того же “дня”), но и не к другому объекту опыта, ни даже к другому завтрашнему дню, к череде этих “завтра” с самых незапамятных времён ввиду последовательного течения времени. Это образ восхождения фундаментально нового “дня” сознания, другими словами, нового логического статуса, нового логического устройства сознания как той цельной рамки, которой будет определяться всё то, что должно быть воспринято.

Обсуждение aurora consurgens позволяет еще раз прояснить то, до какой степени положении алхимии является снятием положения мифологического и ритуального существования. В “Воспоминаниях” Юнг говорит о том, что для индейцев Пуэбло Солнце было их Отцом, и что их задача состояла в том, чтобы с помощью ритуалов помогать Отцу каждый день проходить через небо. 5 И хотя у них также существует цель и задача, но насколько сильно она отличается от алхимической целенаправленности! Если и можно о чем-то судить по этому небольшому отрывку, то можно сказать, что целью мифически-ритуального существования, похоже, является благочестивая сонастройка с жизнью и миром, какими они были с начала времён, например, духовное сопровождение солнце в его пути через небосвод, размещение силы собственной души в и позади движения Божественного Солнца. Это посвящение себя, а также поддержка, настоящего, данного. В этом случае можно говорить о неком абсолютном (метафизическом) консерватизме. Алхимия, напротив, стремится к преодолению настоящего дня; алхимия — это работа направленная на то, чтобы смог состояться новый рассвет, чтобы взошло “новое” солнце “нового” дня. Таким образом, это фундаментально иное устройство мира. Оно обладает реальным “будущим” — будущим в том радикальном смысле, которое отсутствует в мифологически-ритуальном существовании. Сегодня оно уже связано с “завтра”. Подобно христианству, алхимии надлежит стремиться, действуя в границах естественного мира, к его смене, смене мира данного. И потому она обладает фундаментально рефлексивным, поломанным отношением к настоящему, которое воспринимается в контексте того, что из него может быть произведено, а не того, что непосредственно дано. Там, где миф и ритуал “консервативны”, алхимия — революционна.

Похоже, что историческая алхимия так и не достигла своей цели: она так и не увидела рассвета нового дня, к которому так стремилась. Aurora consurgens так и осталась где-то вдали, осталась желанным идеалом. Сегодня мы можем понять, что этот идеал вероятно не мог быть достигнут ввиду тех оснований, на которых стояла алхимия, ввиду её имагинальных основ. Для того, чтобы освободить путь для aurora consurgens, для того, чтобы она могла осуществиться, алхимия в её традиционном само-понимании должна была исчезнуть. Ей следовало преодолеть, произвести снятие себя в целом. Та цель, к которой она стремилась в самой себе, требовала (а с течением времени и принуждала) аннулирования её допущений восприятия и воображения, что, в свою очередь, подразумевало аннулирование алхимии как таковой. С возникновением этого нового сознания ситуация меняется кардинально, но не потому что всё в мире становится иным. Всё остаётся таким же каким было. Но, тем не менее, в том новом положении, к которому придёт сознание, всё из такого-же старого мира будет восприниматься в совершенно новом свете, в изначальной свежести, требующей от нас радикально новой установки в мире. Соответственно и имагинальная форма алхимических “категорий”, вся та рамка разума, которую алхимия нела в своём багаже, также должна была быть аннулирована.

Коллапс алхимии, соответственно, произошел не в связи с внешними историческими условиями. Его причиной стал беспокойный меркуриальный (алхимический) элемент свойственный самой алхимии как таковой, который медленно работал над внутренней декомпозицией и само-снятием самой алхимии. Это было неизбежным, что содержания алхимического сознания, те меркуриальные реалии на которых она была сфокусированна, приведут к разложению имагинальной рамки того разума, через которую она смотрела на них. Вы не можете намеренно и успешно воображать нечто подобное Меркурию в отсутствии Меркурия медленно разъедающего изнутри ваш сообственный имагинальный подход подобно тому, как вы не можете иметь дело с радиактивным материалом не испытывая воздействия радиации (конечно же, кроме тех ситуаций, когда вы пользуетесь эффективными защитными механизмами).

Таким образом, самой сутью алхимии было это стремление к осуществлению чего-то такого, реализация чего неизбежно бы разрушила саму алхимию как тот буквальный культурально-исторический феномен каким она была. Осуществление алхимии подразумевает её аннулирование, её собственное снятие себя: алхимия, по своей самой сути, является ansichseiend (имплицитной) диалектикой. Но так как она лишь ansichseiend, а не fürsichseiend (эксплицитная, полностью осуществленная) диалектика, то она и представляется в парадоксальной форме. “Парадоксальное” — это диалектика, которая уже даёт о себе знать, которая уже как-то ощущается и предчувствуется, которая уже завладела сознанием, но еще не может быть действительно помыслена. Она увязает в воображающем или грезящем разуме, и потому оказывается вынуждена оставаться выраженной в контексте того логического положения, который диалектика стремится преодолеть. Потому и образ aurora consurgens, будучи образом, вынужден быть представленным в форме определенного объективного опыта (рассвета), который, в действительности, и является той рамкой разума для восприятия любого объективного опыта.

Химия материи

Четвертый момент касается наиболее общей сути алхимии как алхимии, то есть как некоего рода химии. Алхимия занимается не вещами, объектами, сущностями или личностями, но материей и веществами, или же, если быть точнее, природой материи. Она стремится изменить, преобразовать саму “химию” той материи, с которой она имеет дело. Если мы более утверждаем, что не используем слово “химия” в этом контексте буквально, в позитивистско-научном смысле (уже алхимики не понимали его буквально), то что это вообще значит? Для нас “именно эта химия” веществ может иметь отношение к их внутренним составляющим: их логическому устройству, учреждающей их логической жизни. Именно в этом и состоит действительный интерес алхимиков, а также пространство/измерение Делания.

В воображении мы также имеем дело с преобразованиями. Но они не обладают “химическим” характером, а являются метаморфозами, изменениями формы, или, возможно, переменами ранга или же положения. Актеона превращают в оленя, Дафну — в лавр. Зевс обретает вид быка, золотого дождя, лебедя и тд.; некоторые смертные обретают бессмертие или же возносятся на небо в виде знака зодиака. Все эти преобразования затрагивают “макрофизический” мир уже оформленных вещей и персонажей, и остаются именно в этом измерении. Воображение не способно вообразить “материю”. Поскольку материя — это слишком абстрактное, слишко аморфное понятие. “Материя” — это не эмпирический видимый факт. Она уже является мыслью, абстракцией, материя — это снятые вещи. Мы не можем увидеть свинец или ртуть. Мы видим лишь конкретные и оформленное, которое может состоять из свинца или ртути (даже кусок свинца — это оформленная вещь, а не “материя”). Факт того, что алхимия была способна постичь “материю” и “химические” трансформации, свидетельствует о том, что по мере того, как мы говорим о её объекте или фокусе, она уже оставила позади плоскость имагинального, и достигла фундаментально иного и невообразимого, “микрофизического” измерения, “внутренней природы или конституции” того, из чего состоят вещи, как нового горизонта её Делания. Эти изменения мы можем описать с помощью немного иной метафоры — как переход от “физики” оформленных вещей, существ, фигур и событий к “химии” диалектического движения; и ещё менее фигуративно — как переход от “отнологии” к “логике”. “Физика” служит названием того, что доступно посредством перцептивной и чувственной интуиции и наглядного мышления, тогда как “химия” в этом контексте подразумевает скорее мысль.

Те разнообразные операции, которые алхимик применяет в отношении prima materia (кальцинация, сублимация, выпаривание, дистилляция, разложение, ферментация, коагуляция и тд), свидетельствуют, что алхимия, в контексте материи, парадоксальным образом имела дело в первую очередь не с материей в строгом смысле этого слова, но с формой.

То, что алхимия имеет дело с материей, дало повод Юнгу считать этот opus “нижней” работой спасения, работой по искуплению материи, physis’а, природы, тела, “феминного”, и как таковая она компенсировала или же дополняла “верхнюю”, экслюзивно духовную работу спасения, которую предлагает официальная доктрина Христианства. Христос “избрал свет и отринул тьму…” 6 Предполагалось, что алхимия пытается искупить Христианскую тень и предложить Христианству его хтоническую противоположность. Я не могу согласиться с такой интепретацией.

Во-первых, в данном случае Юнг понимал “материю” буквально, то есть как физическую, телесную природу реальности. Но это равнозначно тому, как если бы мы утверждали, что в песочной терапии пациенты заняты сугубо материальной стороной мира и жизни, поскольку они играют с песком и различными игрушечными фигурами. Но в этом песке вы можете выразить те наиболее душевные и даже духовные вопросы, что вас волнуют, точно также как и с помощью “нематериальных” слов. И, напротив, слова можно использовать для выражения наиболее материалистического и конкретного положения. Согласно нашему “аллегорическому допущению” материя алхимии — это не более чем образ, это “средство”, но не “сообщение”. Принятие её как сообщения приводит к упущению самой сути алхимии. И, конечно же, если алхимия воспринималась как направленная к искуплению нижней, физической стороны мира, как компенсация христианства, то для Юнга было вполне естественным считать христианство искуплением “верхней”, духовной стороны, и ощущать необходимость дополнения триединого Бога с помощью феминной “четвертой части”, — это убеждение, в отношении которого можно показать, что оно было грубой психологической ошибкой. 7

Суть алхимии, как “opus contra naturam” (!), состоит в том, что она преодолевает измерение physis’а как её горизонта (physis, который был горизонтом мифологического существования). Как я уже продемонстрировал, даже если она прорабатывала своё активное воображение в среде буквальных природных веществ, алхимия аннулировала естественное благодаря и с её фокусом на “материи”, и потому достигла фунадментально более абстрактного (и, в этом смысле, “высшего”) уровня — уровня логики. (Почему же для Юнга, для которого была прозрачной сексуальная образность алхимия, оказалось невозможным смотреть сквозь алхимический образ “материи”? Я считаю, что это связано с тем, что в ином случае Юнгу пришлось бы иметь дело с тем логическим уровнем, который бы привел к крушению некоторых его установок. В то время как непринятие мотивов инцеста и других сексуальных образов было, в этом отношении, чем-то буквально безобидным.)

Мы подходим к второй проблеме понимания Юнгом алхимии. Алхимия не занимается одной из половин пары противоположностей. Она стремится быть всеобъемлющей. Алхимическая материя не связана с оппозицией “материи и разума (или духа)”. Она преодолела эту оппозицию и находится в точке, не беспричастности, но диалектики. “Tam ethice quam physice” (прим. пер. морально и физически, цитируется в работе Юнга “Философское дерево”), “tà physikà kaì tà mystikά”, “то, что вверху, то и внизу”. В среде “материи” она была занята проработкой собственного понятия текучести диалектического движения, в котором происходит снятие разделения противоположностей (достаточно обратиться к образу гермафродита Rebis 8). Мы можем задаться вопросом о том, как можно достичь снятия разделения противоположностей. Ответ же на этот вопрос заключается в утверждениях подобных следующему: “prima materia находится на горе, на которой, по словам Абул Касима, всё вверх дном…” 9 Отталкиваясь от идеи о том, что prima materia происходит из и находится в перевернутом мире, можно сделать вывод о том, что именно такой мир может и должен быть местом выполнения алхимического Делания, если оно и должно быть выполнено, что и является свидетельством радикально высокого логического уровня рефлексии, к которому стремились и за который боролись алхимики. Полный переворот конституирующих категорий данного мира является предварительным условием его фундаментального снятия, или же снятия соответствующего положения сознания. Он является предварительным условием для продвижения к понятию логической негации. Алхимическая идея мира вверх дном как места Делания является доказательством того факта, что алхимики обладали интуитивным знанием о том, что Гегель позже благодаря очень длительным философским размышлениям открыл под названием “перевернутого мира” (3 глава 1 части “Феноменологии духа”).

Конечно же, Юнг цитирует эти же “tam ethice quam physice”, а также он прекрасно осведомлён в том, что противоположности материи и духа опосредовались в алхимии, и там не стоял вопрос “или-или”. Тем не мене, Юнг так и не достиг логического понимания. Вместо этого он онтологизировал, буквализировал и гипостазировал, когда говорил, что “те времена не было различения типа «или-или», но существовала промежуточная область между разумом и материей, т.е. психическая область тонких тел, чьи свойства проявляли себя как в ментальной, так и в материальной форме. Это единственное, что придает смысл алхимическому мышлению, иначе же оно будет бессмысленным.” 10 150 лет после Гегеля можно сказать, что такое понимание является регрессивным. Юнг буквально поддаётся воображаемому (“среде”) вместо того, чтобы задаться вопросом о “сообщении”. И потому он утверждает существующее Третье между противоположностями и представляет его в виде онтической, статической области, что в действительности следовало бы мыслить неиначе как живое движение играющее между самими противоположностями, а не с чем-то “между ними”. Изобретение такого Третьего является примером “дурной мифологии” (прим. пер. понятие из работы Хайдеггера “Конец философии и задача мышления”), мистификации. Более систематическая критика идеи о третьей или срединной области (в архетипической психологии) будет преставлена в последующей главе этой книги 11

Ранее я говорил о стремлении алхимии быть всеобъемлющей. К этому выводу можно можно придти исходя из стадий делания. Я воспользуюсь примером алхимических стадий в категориях цвета. На стадии nigredo чернеет весь мир. Следующая стадия, albedo, является результатом “смерти” (снятия) nigredo, и означает воскрешение, как бы то ни было, или же новое создание всего мир как “обелённого”. Переход к следующим стадия, citrinitas и rubedo, следует этому же принципу. Это всегда логическое положение в котором олицетворено всё жизни (или реальности); и для каждой из стадий существует такая возможноть быть основанием для всей тотальности бытия, поскольку каждое следующее положение всей реальности является снятием предущего. Последовательность алхимических стадий является серией своего рода (логических) метаморфоз, через которые проходит мир как таковый вместе с цветовыми преобразованиями непосредственно самой prima materia (которая всегда pars pro toto, всегда означает целое).

Можно ли как-то точнее описать это различие между работой искупления в Церкви и в алхимии? В отличии от Юнга я не вижу между ними параллелей, а также не считаю их работу компенсаторной. Скорее, обе стремятся к одному и тому же искуплению. Их различие касается формы осуществления. Работа искупления в Церкви (как историческом феномене) происходит на уровне доктрины, идеологии, ханжеских речей и проповедей, на уровне содержаний сознания, который должны быть усвоены (“уверованы”) индивидуальным разумом. Мы можем заметить, что Церковь действует на уровне “физики” разума, меняя его “вещи” (предыдущие [языческие] содержания, идеи), тогда как алхимия стремится к действительному и фактическому прорабатыванию “химии” разума, чтобы преобразовать его изнутри. Но это никоим образом не связано с христианской “тенью” и свойственным христианству принебрежением physis’ом посредством экслюзивной концентрации на pneuma. Их различие, в итоге, сводится к различию между поверхностной и реальной работой искупления. Церковь привносит в разум содержания своей доктрины не считаясь с свойственным ему устройством. Она практически не обращает внимания на его реальную форму. Алхимия же начинается с основ, она заинтересована в реальности. Церкви достаточно обещания того, что снизойдет Святой Дух, Утешитель (Параклит), но она не желает дойти до той точке, в которой он будет действительно присутствовать. Она позволяет себе лишь невинные “мечты” о божественном Духе. В её представлении, Дух комфортно вынесен по ту сторону жизни, и именно там он, предположительно, и должен находиться, поскольку если он обретёт реальность в этом мире, то Церкви придётся перестать мечтать и проповедовать, верить и надеяться. Она желает говорить о христианстве (в замороженном виде доктрины), но её не волнует его становление как реальности, нет, она препятствует его действительному осуществлению в этом мире и логическому завершению или же исполнению христианской доктрины. Алхимия же не только мечтает о Духе, но она и не занята лишь разговорами о искуплении. Алхимия занята работой. Под различными не-доктринальными именами: “дух Меркурий”, “философский камень” и прочими, — она в реальности стремится к освобождению Святого Духа, и она способна на это, потому что исходит из предположения, что дух уже присущ реальному миру и разуму. Она уже признала реальное присутствие Святого Духа здесь и сейчас в нашей конкретной реальности, именно поэтому сказанное ранее о hysteron proteron поисков справедливо и для алхимии: реальные поиски могут состояться лишь на основании уже найденного.

“То, что вверху, то и внизу” — это не “парадокс”. Когда заговаривают о “парадоксах”, то это всегда является свидетельством отказа (или невозможности) продумывать противоположности. Фраза по типу “то, что вверху, то и внизу” и образы-понятия Меркурия, который является utriusque caprax или же обоеполым Rebis, являются очевидными свидетельствами того, что в случае алхимии и pneuma, и материя уже претерпели снятие. Алхимия “имплицитно”, но не “эксплицитно”, находится по ту сторону противоположностей. Она достигла совершенно нового уровня сознания, уровня души, внутренней сутью которой является логическая жизнь. Логика применима как к физической реальности, так и к духовному. Логика является их снятием, снятием всего, что может быть представлено в онтологических категориях. И потому уже не имеет никакого значения работаете ли вы в физической среде (terra) или же в среде духовного (caelum), потому что “небеса вверху, небеса внизу”, 12 то есть, как только вы достигли этого статуса сознания, вы в любом случае имеете дело с “небесами” (разумом, логикой). Логика не выказывает предпочтения одному перед другим; душа как логика содержит в себе как физическое и духовное как её внутренние мгновения, пережившие снятие. 13 C этим новым уровнем сознания, та плоскость, на которой “онтологизированные” (материализованные, мифологизированные) противоположности: физического и духовного, caelum и terra, мужской и женское, внутреннее и внешнее, человеческое и космическое, — были фундаментальными категориями и действительным фокусом человеческого мышления, оказалась упраздненной той новой плоскостью, на которой категорической значимостью обладет различие между позитивностью и негативностью. Позитивность и негативность уже более не являются онтологизированными “областями” или “сферами” реальности, но двумя логическими статусами или же формами, в которых всё (физическое и “духовное”) может быть рассмотрено и постигнуто. Именно на этой плоскости и подготовлена наша задача. Различие между материализмом и идеализмом становится практически бессмысленным. Оба могут обладать позитивистским характером, и, логически говоря, материализм столь же “идеалистичен”, как и идеализм. Пока вы считаете материю и дух, людей и космос, противоположности гендерной проблемы и прочее основной задачей психологии, душа оказывается всё ещё “за пределами себя”, или вне себя, в изгнании. Она всё ещё погружена и утеряна в предметном “снаружи”, которое она может наблюдать или же представлять себя, и, следовательно, удерживать вне себя в виде “объекта” данного ей как субъекты переживания. Она всё ещё может избегать необходимости мыслить, другими словами, необходимости осознать, что то, с чем она имеет дело, с самого начала была она сама (её собственные мысли).

Искомая субстанция как проецируемая логическая форма

Стойкое раздражение алхимиков и их жалобы на “fugas ille Mercurius” происходят из того факта, что они добивались для себя революционно нового измерения логического, диалектического устройства жизни, но лишь в виде интуиции, интуитивного содержания или же объекта сознания. Их же собственное сознание оставалось связанным или же застрявшим в форме воображения. Душа для них была спроецированной в будущее, в “Космическое Пространство”, радикально новый статус сознания, к которому отсылают такие понятия как Камень, Меркурий, эликсир жизни, aqua permanens, и тд, в виде своего рода “космического корабля” или другой планеты, которую следует заселить. Благодаря своей сильной увлеченности они уже были фатально “прицеплены” к нему, но оставаясь при этом на этой старой Земле. Действительное обретение Камня Философов можно понимать как задачу преодоления этого расхождения между, с одной стороны, стилем (логическим статусом) сознания и, с другой стороны, интуитивной реальности или же измерения реальности. Задача, которая стоит перед сознанием, состоит в окончательном достижении его интуиций или же проекций для того, чтобы стать равным им.

В этом исследовании космического пространства пришвартовывание космического корабля или же приземление на новой планете может означать расставание с этой Землёй. В перевёрнутом мире души это выглядит иначе. Достижение того, что было спроецировано далеко вперёд или же в будущее, совершенно не подразумевает необходимости такого путешествия (наример, в будущее), но скорее, напротив, что интуитивная реальность затрагивает вас прямо здесь, что она “осеняет” вас, “задевает вас за живое”, перестраивает ваш собственный разум. Моё достижение этого означает достижение меня этим, но как если бы сзади или же изнутри меня. Это означает некое загрязнение или же заражение этим моего бытия, что и подразумевается под “абсолютно-негативной интериоризацией”. Это означает быть достигнутым и движимым ὡς ἐρώμενον 14 (посредством любимого объекта) в отличии от будучи физически подталкиваемым, поддерживаемым или манипулируемым. Как если бы вы пережили озарение. Нет абсолютно ничего насильственного как в том, чтобы быть движимым или же охваченным тем, что достигает вашего сознания, так и в субъектном постижении этого: моё внимательное, но пассивное наблюдение и наблюдение за спроецированным образом и является тем, что задевает меня за живое, и тем, что однажды изумляет меня, так как оказывается моим собственным способом мыслить.

Достижение проекции Меркурия (и так далее) в отношении сознания, в его самом устройстве, означает слияние с тем интуитивным или проективным объектом сознания, то есть, другими словами, становление столь же диалектичным как и Меркурий, и столь же философским (логическим, понятийным, мыслительным) как Философский Камень, камень, который не камень. То, что алхимия, когда она существовала, пыталась совершить, благодаря отдалённой аналогии, можно сравнить с попытками ухватить “абстрактные”, безличные объяснительные модели для понимания процессов, которые идут в реальности, и которые приписываются “информационной теории” или “теории хаоса” и разуму, который всё ещё оперирует в категориях личных субъектов, их стремлений и поступков, и линейных причина-следственных объяснений.

Я последовательно указываю на то, что Камень, Меркурий, aurora consurgens и тд, — все они были интуитивными объектами или же содержаниями алхимического сознания, но не его логической формой. В отношении того, что я интерпретирую эти интуитивные содержания, как например Меркурий, как интуицию логической жизни души, сейчас можно сказать, что это практически равнозначно утверждению того, что эта идея, как объект сознания, была предварительной идеей или же задачей новой логической формы сознания, буквально формы мысли (а не формы воображения, “образного мышления”, “сенсорной интуиции”). То, за чем охотились алхимики, уже более не было, как в случае сказок и мифов, “скрытым сокровищем”, драгоценностью. Меркурий уже является “имплицитной” (ansichseiend) диалектической логикой в виде того нового логического статуса сознания как такового, который должен быть реализован. Он “имплицитный” потому, что он всё ещё носит гипотетический характер, он всё ещё персонифицируется в виде объекта, который находится снаружи, и потому как таковый оказывается воображаемым, визуализированным, но не постигнутым в мысли. Но как такой визуализированный объект, он в себе уже является диалектическим, потому что его воображают как lapis, который не является камнем, другими словами, как ту прочную основу, которая в самой себе не является прочной, и даже не является “основой” как таковой, но скорее текучестью, чистным движением, и, в тоже время, именно как таковая и является прочной основой: “aqua permanens”. Воображению (когда оно не обращается к бездумному понятию “парадокса”) следует представлять “неизменные воды” как нечто подобное льду. Лёд — это тоже вода, но в то же время он зафиксирован. Но та aqua permanens, за которой охотились алхимики, не была зафиксированной водой. Принадлежа Перевернутому Миру души, она является изнанкой того отношения между “зафиксированной” (или же “неизменной”) и “водой” (или же “текучестью”), которое пролегает между этим словами в понятии “зафиксированной воды”. Это неизменность (свойственная и камню), которая обретается благодаря абсолютной текучести. В рамках Формальной Логики это противоречие представляется как знак безумия, из-за чего требуется дионисийское неистовство диалектической логики, чтобы отдать этому должное.

Проблема имагинальной позиции состоит в том, что она объективизирует, овеществляет и персонифицирует то, что в действительности стремится быть формой сознания. И потому приходится “отыгрывать” (на теоретическом уровне) то, что в действительно стремится быть “запамятованным”, “er-innert”, интериоризированным, или же, пользуясь психологическим лексиконом, “интегрированным”.

На это важное алхимическое различие между микрокосмом и макрокосмом можно посмотреть в новом свете и освободить его от предыдущих психологизирующих интерпретаций. Алхимики идентифицировали микрокосм с человеческим существом. Юнг же охотно пошёл дальше, когда утверждал микрокосм образом человеческой Самости. Но давайте более детально рассмотрим эту алхимическую идею, чтобы прийти к более критическому её пониманию.

Lexicon Руланда под этим словом пишет следующее: “Небольшой Промежуточный Мир расположенный между Небесным Миром и миром элементов, и единственно естественным, поскольку он, а именно человек, участвует в обоих. Что бы в них в действительности и явственно не содержалось, подобным же образом духовно и потенциально содержиться и в человеке…” Как свидетельствуют слова “он, а именно человек”, нет никаких сомнений в том, что алхимики действительно понимали микрокосм как человека, и наоборот. Но также из этой цитаты очевидно следует, что то, что алхимикам приходилось описывать в конкретизированных и онтологических формах, легко можно продумать как логику мира, логику одновременно архетипического или же идеального (“Небесного”) и реального или материального миров (“Элементов”). Понятия и логика мира и есть микрокосм, поскольку они “содержат в человеке” всё, “что бы не содержалось” в обоих сферах, но они удерживают “духовно и потенциально” то, что в них есть “в действительности и явственно”. Психологии не стоит покупаться на непреднамеренные метонимические речи алхимии о “человеке”, когда в действительности (хоть и неосознанно) подразумеваются “понятия (и логические отношения между ними)” в разуме человека, поскольку это может быть примером антропологического заблуждения. Замена алхимического “человека” “Самостью” или же “бессознательным” представляется, несомненно, более психологической, но и столь же конкретно и неосознанно метонимической, столь же гипотетической и мифологической. Unus mundus нам следует продумать подобным же образом. Алхимики говорят о mundus, мире, в соответствующим им имагинальном стиле. Нам более не следует онтологизировать или же объективизировать unus mundus. Для нас он не может быть ни миром “снаружи”, ни миром в нас, ни даже их сочетанием. Unus mundus — это соответствующий образному мышлению способ вести речь о логики, которая, соответственно, остаётся невообразимой.

Было бы абсолютно несправедливым упрекать алхимию за её объективность. Непосредственно вначале новая форма сознания всегда выглядит для сознания как воспринимаемый (воображаемый) объект или же содержание, и лишь тотальная отдача себя изучению этого содержания создаёт возможность того, что оно медленно “достигнет” сознания указанным путём, так что оно теперь станет формой самого сознания и в результате исчезнет как содержание “снаружи”. 15 Именно об этом процессе шла речь в словах Юнга о смерти символов. “Символ сохраняет жизненность только до тех пор, пока он чреват значением. Но, как только его смысл родился из него, т. е. как только найдено выражение, формулирующее искомый, ожидаемый или чаемый предмет еще лучше, чем это делал прежний символ, так символ мертв, т. е. он имеет еще только историческое значение.” 16 (Что коробит в этой формулировке Юнга, так это то, что он, похоже, предполагает, что смерть символа происходит посредством замещения того, что репрезентируется мифом, более лучшей формулировкой. Но такая “лучшая” формулировка или определение всё равно будет содержанием сознания, и, как таковая, она не будет достигать того значения, которое порождается символа. В лучшем случае это будет “амплификация” или “дальнейшее определение” всё ещё живого символа. Нет, значение символа рождается вне него, и символ потому представляется мертым, когда репрезнетируемое как объект сознания и в образной форме уже становится логической формой самого сознания. И потому нам следует заменить позитивность юнговских слов о “нахождении формулирующего выражения” на негативность “логической формы сознания”).

Я говорил о том, что было бы несправедливым упрекать алхимию, и это особенно верно в отношении того, что именно исчезновение алхимии действительно позволило произойти “смерти символов”, а также тому, что её интуиции достигли её сознания (их “интеграцию” в саму форму сознания). Нет никакого смысла в поиске ошибок алхимии. Но вполне оправдан поиск ошибок имагинальной психологии, которая спустя множество лет после смерти Богов, мифов и алхимических символов пытается регрессивно вос-становить и защититься опорой на мифические образы и на имагинальный стиль сознания. Отказываясь видеть в Богах и мифах лишь “историческое значение” (в понимании Юнга) для психики, и не замечая в алхимическом делании проблемы логической формы сознания, она свидетельствует о своём непрохождении этой интеграции, или, точнее, о том, что она симулирует или же притворяется в этом прохождении. Ведь, собственно, это изменение сознание уже произошло. Речь идёт об исторических изменениях, и никто из тех, кто живёт в этом пост-мифологическом, пост-алхимическом, современном мире (по крайней мере, на Западе) не может в действительности избежать этого. Форма сознания безжалостно предоставляется нам самим временем, в котором мы живём. Объективно, мы живём в нём, независимо от того, что мы субъективно или индивидуально думаём по этому поводу, нравится нам это или нет.

Психологизм — регрессивная интерпретация алхимии Юнгом

Несмотря на осознание Юнгом “смерти символов”, он также смог избежать столкновения с этой проблемой, хотя и иным путём. Вместо того, что рассматривать алхимию как имплицитную или наивную, буквально двигающуюся наощупь, форму мысли, Юнг чаще всего принимал её как имплицитную психологию (в персоналистическом смысле “человеческой психологии”, которая имеет отношение к саморазвитию), в результате чего он лишился возможности осознания того, что действительным объектом психологии (жизнью души) является логическая жизнь, и что искупление вероятно ошибочных алхимических действий было уже проделано столетием ранее, в диалектической логике Гегеля (которую, в некоторой степени, можно понимать именно “снятую и искупленную алхимию”).

Кто, читая “Психологию переноса” Юнга, не был поражён тем неизмеримым расхождением глубины, масштабов и сути между частями об алхимических идеях и теми частями, в которых Юнг пытался связать сказанное об алхимии с индивидуальной терапией? Всё то, что он говорил о современной психологии, выглядит столь разочаровывающим после рассуждений об алхимии. Реальность психотерапии или же личного психологического развития похоже несопоставима с теми мощными идеями, о которых Юнг говорил ранее. Применив алхимические соображения к практике личного анализа, Юнг, вероятно, совершил свойственную ему редукцию и тривиализацию этих соображений. Практика анализа, представленная в его тексте, не выглядит способной предоставить подходящий контейнер, столь объёмный и достаточный для действительного удержания измерения тех проблем, которыми занималась алхимия. В этом переходе от алхимических абзацев к параллельному обсуждению анализа, Юнг кажется переключился на другую программу: как если бы он вышел из одного мира и вошел в кардинально иной, совершенно банальный мир; как если бы он полностью отключил свою “личность номер 2”, которая была удивительно близка спекулятивным глубинам алхимических тем, и неожиданно сосредоточился на “личности номер 1”. Спекулятивное богатство и глубина алхимических образов попросту испаряются, когда предполагается их перенос в узость консультационного кабинета. Если все те красноречивые последующие абзацы комментариев Юнга имели отношение лишь к практике, то невольно задаёшься вопросом о том, откуда эта необходимость говорить об алхимии, и даже зачем нужна была эта алхимическая работа? И, наоборот, также задаёшься и вопросом о том, не преувеличивается ли в таком случае эта скорее банально воспринимаемая сфера терапии?

Если архетипическая психология просто отрицает смерть (снятие) старого сознания, и занята отстаиванием идеи о непрерывном континууме сознания, то Юнг иначе спасал себя от необходимости помыслить психологию как исследование логики души. Мы уже об этом говорили: с помощью расщепления и, соответственно, перехода между двумя его “сторонами” — между спекулятивным измерением алхимии и (непризнаваемой) персоналистической концепцией индивидуального развития, то есть между “личностью номер 2” и “личностью номер 1”, между его интуитивной связью с глубиной и его научным фасадом, и, конечно, благодаря уподоблению этих двух сторон друг-другу, если не утверждению их идентичности.

Личная психика — это то место, в котором Юнг пытался предать забвению “великие проблемы человеческого разума” и, в конечном итоге, “груз истории”. Он часто, со всей серьёзностью, создавал впечатление того, что личный анализ, само-развитие (которое он называл процессом индивидуации), личные продукты бессознательного (как, например, сновидения, активное воображение, видения) были, в действительности, аутентичным современным продолжением алхимического magnum opus, что, вероятно, стало и основной идеей среди современных юнгианцев. Но, в действительно, он понимал больше. Когда, следуя определениям Гёте, он видел в “Фаусте” Гёте magnum opus или opus divinum 17, а в “Заратустре” Ницше он видел Фауста Ницше, а также считал эту работу Ницше одной из последних в ряду работ, связанных посредством алхимической aurea catena с основами философской алхимии и гностицизмом 18, то это свидетельствует о его понимании того, что действительно Великое Делание — это работа в публичном культуральном измерении. В “Фаусте” нет ничего от “личного”, “внутреннего” развития Гёте. 19 В нём Гёте не работал над своей Самостью или же своей целостностью. Обратимся к словам Юнга: “То, что действовало и было живым в нём [Гёте], так это некоторая живая субстанция, надчеловеческий процесс, большое сновидение mundus archetypus (архетипического мира)”. 20 И это большое сновидение — это не буквальное сновидение. “Именно большое сновидение проговаривает себя через художника, используя его как рупор”. 21 Если бы “Фауст” был лишь отражение личного развития Гёте, скажем, лишь отчетом о его личном сновидении или же серии снов, то он бы не стал ни “большим сновидением mundus archetypus”, ни “Великим Деланием”. 22 Тоже самое можно сказать и о работе Ницше, даже если и в меньшей степени. Во время opus magnum, душа занята трудом ни над моим сознанием, ни над моими проблемами, ни надо мной как личностью. Оно занято именно “великими проблемами души”, индивидуацией, формой и статусом сознания в целом, и, при этом, в культурально соответствующей (“объективной”) форме. Это процесс, который “свершается ‘в Меркурии’”. 23 “В Меркурии” значит в “абстрактности” логики души, или же, пользуясь мифологической манерой речи Юнга, в “архетипических основах”, в “глубинах души”, но не в личной психике и не на эмпирическом уровне событий и жизненного опыта. “Мой” (подчёркнуто!) процесс индивидуации и “мои” сновидения (несмотря на все символы коллективного бессознательного), в действительности, являются ничем иным, кроме как моими личными вещами и, как правило, не несут никакого коллективного значения. Они имеет отношение к opus parvum, к мелкой (так-сказать, “онтологическому”) имитации исходного (так-сказать, “филогенетического) opus magnum. 24 Разве вы когда-либо слышали о том, чтобы сновидение какого-то из анализантов могло стать реальным вкладом в решении любого серьёзного вопроса человеческого разума, вкладом, который действительно что-то изменил, поскольку он фактически подвинул те вопросы? 25 Результат личного анализа, оно и видно, не оказывает никаких последствий на то, что в наше время происходит “коллективно”, и не имеет значения для всей нашей цивилизации в целом, для человечества. Он не предлагает нам никакого “будущего и образа нового мира, которого мы пока ещё не способны понять”. Будучи сугубо-субъективным, он является скорее отрезком “объективного” развития общества, экономики, политики, и “истин” нашего время.

И, в этом смысле, даже сновидения Юнга не стоит воспринимать как часть magnum opus’а. Конечно же, они могут стоять за его творчеством в целом. Для Юнга лично они были важны. Но для нашей эпохи они ничего не значили и ни на что не влияли. Они несут в себе лишь исторический и научный интерес. Юнговский opus magnum состоял в создании этого творчества, в развитии того, чему предстояло стать “юнгианской психологией” и “объективно” открыть в и для нашего времени новые пути понимания себя и жизни (и в этом нет ничего от личного развития). Именно его опубликованные работы ставят Юнга в ряд алхимической aurea catena, если не последним его звеном, то точно одним из. Его сновидения и видения важны для magnum opus (то есть по ту сторону его личной психологии) не сами по себе, но лишь ввиду того, что Юнг, будучи гением и великим теоретиком психологии (мыслителем), сделал из них. 26 Как видно из названия, magnum opus — это Делание, что означает необходимость труда. Сновидения и видения — это не труд. Они, как Юнг часто это подчеркивал, являются естественными событиями. “Творческим” мы называем не само бессознательное. Творческим является индивидуум в целом с его сознательным и бессознательным знанием, если он сталкивается с “целым” и открывается влиянию “целого” в своих экзистенциальных основах. Творческое — это “сновидение” плюс та сила и глубина мысли, с которыми сновидение воспринимается и осмысливается. В наше время идея “творческого” была демократизирована. По простой причине наличия бессознательного у каждого, теперь предположительно каждый может быть креативным без какого-либо труда. Творчество происходит в каждом постоянно: в его сновидениях, или же когда он пытается “рисовать не сознательно”. Оно было сведено до чего-то, что случается естественно. Но видеть сны не делает вас обладающим творческим потенциалом; и лишь те немногие, кто сталкивается с “целым”, кто действительно трансгрессирует в “те нехоженные области, из которых не возвращаются”, кто бы это ни был: поэт, художник, мыслитель, шаман, или великий политик, — он открывается Истине жизни, тогда как индивидуально, в той степени в которой он является отдельной личностью, он открыт лишь своим личным содержаниям. Именно это различение и ответственно за различие между opus magnum и opus parvum.

Конечно же, Юнг, подобно Меркурию, был utriusque capax, что в данном контексте  означает, что он не только психологически предал забвению великие проблемы человеческого разума в личной психе. В отношении собственного опыта, особенно в годы его кризиса, Юнг подчеркивал важность общественной сферы. “… Если мне удастся показать, и это потребует от меня наиболее серьёзных усилий, что содержания психического опыта реальны, и реальны не только как мой личный опыт, но и как коллективный опыт, которым обладают и другие”. 27 Это серьёзное усилие и есть подтверждение того факта, о котором я только что говорил, что личные сновидения и видения не являются по умолчанию общественно важными, но требуют переработки в нечто общественно значимое, например, в его труды, его психологию. В своей первичной форме, будучи его сновидениями и видениями, они были лишь его личным частным опытом. Но “в этих образах было что-то, что затрагивало не только меня, но и других…” 28 Тому, что было в этих образах, предстояло быть выделенным и оформленным в работу, которая была бы значима для человечества. “С тех пор моя жизнь принадлежит всеобщему”. 29 Его жизнь, его труд, но не его сновидения или образы его видений, были значимы для человечества. Эти слова Юнга указывают на его понимание того, что “пережить уникальный опыт [Urerfahrung]” недостаточно, что также требуется “укоренить пережитое в почве реальности, иначе оно так и останется в положении субъективного допущения лишенного какой-либо целесообразности”. 30 Чтобы освободить пережитое от сугубо субъективного статуса, столь свойственного жизни, и достичь статуса общезначимого, нужна работа жизни.

Но также существует и другой Юнг, который, похоже, занимался совершенно иным проектом. Мы уже рассмотрели то, как Юнг редуктивно свёл весь широкий горизонт алхимических идей к узким психологистическим рамкам. Мы уже слышали о том, что Юнг после своих слов об истинном значении мандалы, цитируя строки Гёте (“вечный смысл стремится в вечной смене от воплощенья к перевоплощенью”), недолго думая сводил эти слова к “самости, целостности личности”, и, нескольки строками позже, к “самости, то есть моей [!] целостности…” 31 Что выглядит необоснованным и догматичным. Не существует ничего, чтобы указывало бы на то, что эта идея (об “от воплощенья к перевоплощенью”) содержала в себе отсылку к “личности” или же я (“моей целостности”). И “я”, и “личность” проецируются на мандалу и на цитату Гёте, несмотря на нелигитимность этого шага, который заводит наше мышление в более ограниченные пределы, чем того позволяет то измерение бесконечности, к которому отсылает как мандала, так и эти слова Гёте. Этот шаг позитивизирует то, что по своей самой сути обладает логическим измерением.

В “Психологии и алхимии” мы находим ещё один пример этому, когда Юнг цитирует “Rosarium Philosophorum”: “обратите свой разум на саму соль и не думайте о другом; только в нем одном [т.е. в разуме] прибывает наука и самые блестящие и тайные знания всех древних философов”. Юнг читает эти и другие алхимические комментарии как утверждения о том, “что основной секрет искусства алхимии таится в уме человека — или, выражаясь современным языком, в бессознательном”. 32 Юнг снова совершает этот разительный переход. Алхимический “разум” сводится к современному “бессознательному”. Но уже спустя несколько страниц (параграф 394) Юнг цитирует Руланда, который в своём словаре пишет о том, что “воображение — это звезда внутри человека, небесное или наднебесное тело”, и в пояснение этих слов (в сноске 104) он упоминает значение слова звезда (astrum): “‘virtus et potentia rerum, ex praeparationibus acquisita’ (нравственное совершенство и власть над миром, что достигается подготовкой). Отсюда так же экстракт или Quinta Essentia.“ Мыслить это как бессознательное значит сильно переиначивать.

Почему алхимикам пришлось пользоваться словом “astrum”, почему им пришлось говорить о “небесном или наднебесном теле”. Разумеется, эта “astrum” находится внутри человека, но сам факт того, что то, что находится внутри человека, носит имя “astrum” и связано с “небесами”, указывает на то, что речь не идёт о буквальном “внутри”. Это должно быть единство того, что “внутри нас” и “там в небесах”. Нам необходимо вспомнить то, что было ранее сказано о микрокосме. “Разум”, imaginatio или astrum можно помыслить в этих и подобных им отрывках как внутреннюю логику или истину реальности (virtus et potentia rerum), которая должна быть “извлечена” или же “изъята” из реальности “там в небесах”, например, воспринята и признана разумом творца, и потому теперь находится также и в его разуме. Совершенно не будучи бессознательно присущим (врожденным) нам, “astrum” находится в нас только потому, что (и если) она было воспринята благодаря некоторому усилию (praeparationibus). Она является экстрактом и сутью реальных вещей. Вместо понимания “небесного или наднебесного тела” как попытки алхимиков сформулировать их догадки в отношении логики конкретной реальности (будучи логикой — она и есть небеса, но будучи логикой реальности — она воплощена), Юнг обратился к мифологическому (овеществляющему) понятию “гибридного феномена, наполовину духовного, наполовину физического” (параграф 394). Такая интерпретация, конечно же, согласуется со “промежуточной областью” (к тому, каким образом она воображалась алхимиками), но также и подтверждает эту приводящую к заблуждению форму воображения, и удерживает наше мышление в ней, вместо того, чтобы указывать на “сообщение”. Юнг также писал следующее: “алхимик общался не только с бессознательным, но и с именно той субстанцией [zum Stoffe], которую надеялся преобразовать с помощью силы воображения” (параграф 394). Не считая этого буквального понимания “субстанции” (Stoff), к чему тут слова про “общение с бессознательным” (которое Юнг очевидно располагает внутри личности)? Как тут появляется бессознательное? Алхимик, как мне это кажется исходя из этих цитат, обращался с реальностью, но не реальностью в её позитивности, но в её “небесном” характере, в её внутренней “сути”, другими словами, в его “сущностной” (являющийся квинтэссенцией) логике. В этом контексте мы можем полностью забыть о бессознательном. Не над ним сосредотачивается творец. Он желает сути вещей, или, как мы могли бы сказать, истины (Quinta Essentia). Такое овеществляющее понятие “бессознательного” — это дурная мифология, посколько оно позитивизирует то, что неотъемлимо негативно. Оно обладает своей пропедевтической ценностью в истории психологии и даже сегодня всё ещё может иметь смысл в случае метафорического использования или же в виде полезной аббревиатуры, своего рода издёвки, но для реальной психологии не приличествует серьёзно считать “бессознательное” некой гипостазированной областью реальности.

По своему определению, “бессознательное” неизбежно уводит нашу мысль в сторону интроспекции и интроверсии. Но алхимическая работа не была работой экстраверсии (подобно науке), ни работой интроспекции (подобно современным персоналистическим психологиям). Скорее подобно работе великих поэтов, художников, композиторов и мыслителей она была устремлена к истине, логике жизни, логике мира. Истина или же логика не могут быть описаны с помощью различения между экстраверсией и интроверсией/интроспекцией, поскольку эта оппозиция уже является уходом от истины, невротической диссоциацией, изобретённой ради защиты от истины. Юнг не мог приписать алхимическому “разуму” значение логики, поскольку он застрял в абстрактном интеллектуальном понятии логики. Для него логика — это именно Формальная Логика. Потому нет ничего удивительного в том, что Юнг будет испытывать к ней нетерпимость, когда дело будет касаться психологических вопросов. У него не было никакой концепции логики, имеющей отношение к душе, поскольку это внутренняя логика жизни, диалектическое единство субъекта и объекта, идеального и реального. Эта неудача в обнаружении более широкого и фундаментального понятия логики и является причиной тому, что, когда алхимики говорили об извлечении духа или же сути вещей, Юнгу пришлось изобрести “бессознательное” как отдельную буквальную область в рамках реальности как таковой, доступной лишь посредством погружения в себя или через буквальные сновидения, видения, активное воображение, и представлять его действительно предполагаемым объектом их исследований, тогда как, по моему утверждению, алхимики в действительности интересовались глубинной сутью или же логикой реальной жизни как таковой. Вместо достижения [психо-] логики реальной жизни (и, тем самым, сохранения “космического” измерения алхимического проекта, и его исполнения) Юнг отступил и закрепил за психологией задачу довольствования отдельной областью: внутренним миром человека, его снами, образами и другими продуктами бессознательного. И, таким образом, он не допустил понимания психологии как снятой психологии, и способствовал её редуцированию до психологистического (персоналистического) заблуждения.

Я считаю, что об этом нужно заявить со всей ответственностью, поскольку именно в этом заключается фундаментальное затруднение юнгианской психологии (не говоря уже о других ветках психологии, еще более психологистических). Я знаю, что то, о чём я тут говорю, не полностью законно в отношении Юнга, поскольку у него была и другая сторона, и он постоянно пытался порвать с узами персоналистической концепции и ментальности, которая была крепко заперта в клетке консультационного кабинета. Например, он настаивал на том, что большая часть нашей психики находится вне нас. Но, тем не менее, он так никогда и не достиг понимания (или же не набрался достаточной смелости) необходимого для порывания с теми узами, которые связали его подход с персоналистической концепцией психологии. Он сделал множество важных комментариев, которые указывали на снятие психологии, и признавали за душой полное измерение реальности как таковой. Но он так и не позволил этим идеям фундаментальной обратной силы, их прорывания изнутри того сосуда “психология”, в котором он их и развил. Они остались лишь безобидными содержаниями его учения.

Мистификация алхимического тайны

Намекая на то, что алхимики неосознанно трудились над тем, что “в действительности” сегодня мы называем “психологией бессознательного”, а также создавая впечатление “подобия” Процесса Индивидуации в смысле opus magnum’а души и личной индивидуации, переживающейся главным образом в опыте повседневного личного анализа, и, более того, указывая на то, что личный анализ может действительно предоставить аутентичный ответ проблеме сильного переживания утраты смысла, имеющей место в наше время, Юнг, как мне кажется, фактически виновен в мистификации. Он преувеличил ценность личного анализа, затуманил фундаментальные различия. Юнг двусмысленно обращался с термином “‘коллектичное’ бессознательное”: факта наличия архетипических образов в личных сновидениях (а также их наличия в мифах и основных моделях Процесса Индицидуации) было для него достаточно, чтобы утверждать, что личный аналитический процесс также обладает “коллективным” и трансперсональным значением и глубиной, и потому заслуживает нашего ожидания от него такой славы. Существует серьёзное различие между формальной сопоставимостью и сопоставимостью относительно логического статуса или значения, а также и между личной или субъективной значимостью (“коллективным бессознательным” в отдельной личности) и коллективным значимостью (“коллективным бессознательным” как тем, что выражается в коллективно объединяющих мифах, ритуалах и великих достижениях человеческой культуры, и как выразительностью действительной истины, глубины и смысла человеческих жизней, такими, какими они в действительности и проживаются). Личный процесс индивидуации с его архетипическими сновидениями не отражает истины и глубины современной жизни, и не предоставляет для нашего времени никакого настоящего смысла. Он проходит за её пределами, и подобно многим другим феноменам этого века (таким как развлечения, сенсуализм и наркотики) лишь компенсирует или же успокаивает (и только лишь на личном уровне) эту остро переживаемую “объективную” утрату смысла. Это не означает бесполезности работы, проделанной в личном анализе, ведь, даже будучи успокоением, она обладает собственным достоинством и важностью (отличными от упомянутых ранее феноменов). Тот архетипический смысл, который может быть субъективно усвоен посредством личного процесса индивидуации, как снятый реальный смысл прошедших эпох, определённо не предоставляет никакого смысла, который был бы достоен этого имени; тем не менее, он сохраняет живым знание о смысле (о том, что он может быть), хоть и на таком умаленном уровне личного, и в этой огражденной области “внутреннего мира”. Что напоминает то, как “музеи” сохраняют знание о снятых или же устаревших культурных реликтах прошлого. Юнг был прав, сравнивая свою работу психолога коллективного бессознательного с археологией.

Что же в отношении его уверенности в том, что благодаря психологической идее личного процесса индивидуации он добился истинного понимания сути алхимического проекта (того, что алхимики “всё ещё проецировали” в материю), то можно сказать, что Юнг также постоянно подчеркивал, что опираясь на “психологию” и “бессознательное” вместо химических субстанций и процессов алхимии мы лишь поясняли “ignotum per ignotius”, неизвестное с помощью ещё более неизвестного. Что противоречит другой мысли о том, что с современной психологией тайна алхимии была раскрыта. Напротив, очевидно, что не было никакого прогресса помимо алхимии. Мы нисколько не приблизились к истине. Скорее мы заменили один набор символов (которые одновременно и выражают, и скрывают “истину”) другим набором (столь же выражающим, как и скрывающим истину).

Тем не менее, это обращение к “ignotum per ignotius” буквально является односторонней дорогой к преувеличению ожиданий от личного процесса индивидуации как полноправного opus magnum, поскольку таким образом личному процессу индивидуации приписывается то свойственное алхимии высшее таинство. C “ignotum” Юнг тут снова обращается двусмысленно. Эти слова о “ignotum per ignotius”, по моему мнению, являются свидетельством туманного понимания алхимиками того, что они постоянно кружили в темноте, поскольку стремились выразить свои интуиции о меркуриальной, диалектической природе души с помощью недиалектического, образно мыслящего сознания, которое оставалось фундаментально не соответствующим его предмету изучения. Именно по этой причине “Растворение в Меркурии” оставалось для них “высшей тайной”. Если вы попробуете вообразить или же представить образ того, что следует промыслить, то вам придётся остановиться в благоговении перед вашим объектом и ощущать постоянное раздражение от того, что вы не способны его достичь. Алхимическая тайна обладает методологическим характером, поскольку она рождена тем методологическим положением, которое, с одной стороны, направляло к цели, но, с другой стороны, не предоставляло необходимых возможностей для движения к этой цели. Тайной был не столько сам Меркурий как объект или реальность, но сам путь (méthodos), с помощью которого алхимики достигали этого “Физического Растворения в (Меркурии)”, в котором “физическое” и “растворение” выступают как противоречие. Растворение возможно лишь в том случае, когда вы не собираетесь достичь его физически (буквально или же в воображении), но пытаетесь помыслить реальность, для чего потребуется диалектическая логика.

“Ignotum per ignotius”, таким образом, обладает прагматическим, конкретным смыслом, оно отсылает к логическому противоречию и лингвистическому несоответствию, которыми страдала алхимия. Это несоответствие могло быть, должно было, и, в некоторой степени, было проработано: уже не было никакой необходимости отставаться на этом уровне. Определённо можно прийти к той точке, в которой “ignotum” алхимиков могло бы быть выражено чем-то менее “ignotum”. Юнг же использовал его для того, чтобы указать на высшие тайны души, которые не могут утратить присущую им таинственность. Подобному тому, как “вещь-в-себе” у Канта не может быть познана (то, что мы можем познать, это лишь то, что уже доступно человеческому разуму), так и истина о душе, согласно наивному взгляду Юнга, также не может быть познана. Нам остаётся лишь обмениваться своими метафорами.

С одной стороны, принимая во внимание используемые метафоры (материя против психики), Юнг утверждал, что современная личная психология была лучшим выражением алхимического проекта, чем сама алхимия, что стоит подвергнуть сомнению (Я считаю, что она скорее уступает алхимии). С другой стороны, в отношении степени понимания, он хотел, чтобы эти слова об “ignotum” означали, что современная психология так и не стала ближе, чем алхимия, к этим высшим тайнам, что представляется ошибкой, поскольку это “ignotum” вообще не отсылает к высшим тайнам. Эти два взаимоисключающих шага Юнга ведут к одной и той же выгоде. Первый шаг намекает на то, что мы, в некотором смысле, “достигли” современной психологии, что мы несколько лучше алхимиков знаем о чём они в действительности говорили. “(Личная) психология и есть это”, и потому нет никакой необходимости в радикальном снятие непосредственной психологии. Второй шаг показывает прошлый имагинальный статус сознания как не требущий снятия, и потому легитимизирует его, поскольку “ignotum per ignotius” указывает на вневременное положение, на непреодолимое противоречие между человеческим познанием (или языком) и абсолютной тайной, ничего ни поделать, уследованная форма сознания представляется одной единственной формой сознания, вообще доступной для людей.

Возврашаясь к юнговскому анализу алхимии как утраченного связующего звена между ним (и современной психологией) и имагинальной традицией античности, мы можем сказать, что такое понимание алхимии серьёзным образом её недооценивает. Для начала, алхимия не является неким пассивным звеном, гарантирующим ненарушенное течение традиции. Она также является и активным агентом, динамической силой, историческим двигателем, преобразователем. Она занималась соответствующей ей работой. И уже во-вторых, той работой, которую ей предстояло выполнить, была историческая задача предоления имагинальной традиции в рамках самой этой традиции, и, соответственно, приведение разума к радикально новому статусу сознания. 33 Алхимия является связующим звеном в той же мере, как и разрывом. Фантазия Юнга о “связующем звене” предполагает совершенно непрерывное течение имагинальной традиции, в котором есть место как каждому из нас, так и психологической мысли. В этом смысле, с алхимией обошлись несправедливо.

Отдать должное алхимии значит включить её упадок в само определение того, чем она занималась. Её упадок, как я говорил, был не случайной, внешней катастрофой, но следствием внутренней необходимости. Её упадок — это одновременно разрушение алхимии и её полное осуществление. Задачей алхимического делания было и это тотальное превращение самой себя в нечто лишнее. Чтобы понять алхимию, необходимо выйти за её пределы, и это фундаментально так: необходимо преодолеть это систематическое затруднение алхимии и уподобиться в форме вашего сознания необратимой рефлексивности, уязвимости, раненности, которые и априорны (являются сутью тех образом, из которых родилась алхимия, и с которыми она работало) для алхимии, и являются окончательным результатом её Делания. Идея о “связующем звене” скорее уводит нас к ложному чувству непрерывности и сохранности, как если бы мы могли вернуться к античной или средневековой имагинальной традиции и продолжить её сегодня в этом мире. В таком случае не остаётся места мысли о том, что нам следует усвоить революцию сознания, которая объективно (например, в логической форме объекта алхимической интуиции) произошла уже давно. Но какого рода “психология” будет результатом этого? Разве та дисциплина, которая передаёт эту революцию логической формы объектам сознания (вместо буквальных фактов — “символы”, “образы”, “метафоры”), и предаёт забвению устройство своего собственного сознания, имеет право называться психологией?

Примечания:

  1. Шекспир, Гамлет, Акт Третий, Сцена 1.
  2. B. Figulus, A Golden and Blessed Casket of Nature’s Marvels, London (Vincent Stuart) 1963, p. 295. Цитируется по J. Hillman, “The Yellowing of the Work”, p. 94.
  3. Все эти понятия описывают различные аспекты того, что Гегель называл Aufhebung, снятием.
  4. Также стоит отметить, что, когда Юнг называет алхимию историческим связующим звеном, то на той стороне этой цепи для него оказывается гностицизм и неоплатонизм, а не о миф. Гностицизм и неоплатонизм, конечно же, очень близки к алхимии, и потому такое представление последовательности в виде “связующего звена” является вполне уместным. В сущности же, гностицизм и неоплатонизм находятся по нашу сторону от той разделительной полосы, которая проходит между современным рефлексирующим сознанием и мифом. Они уже утратили невинность мифологического положения и обладают философским, спекулятивным характером. Показательно, что Юнг, продумывая эту психологически-историческую последовательность традиции, к которой он относит и свою мысль, стоит по эту сторону, по сторону logos’а, мысля гностицизм стартовой точкой и забывая о мифе.
  5. Memories, p. 252
  6. C.G. Jung, Letters 2. p. 473, to Rev. Motron T. Kelsey, 27 Dec 1958
  7. Детальнее — W. Giegerich, Animus-Psychologie, особенно в последней главе. В другом, еще неопубликованном, тексте Я подвергаю аргументацию, предложенную Юнгом в его работе о Троице, детальному и внимательному рассмотрению, которое приводит к выводу о том, что предложенные Юнгом аргументы не поддерживаю его идею о четверичности.
  8. https://en.wikipedia.org/wiki/Rebis
  9. C.G. Jung, CW 12, pp. 516
  10. C.G. Jung, CW 12, pp. 394, выделения в тексте — автора; “Психология и алхимия”, пар. 394
  11. W. Giegerich, The Soul’s Logical Life, 5i
  12. C.G. Jung, CW 16, pp. 384 / Юнг, “Психология переноса”, пар. 384
  13. Юнг обладал пониманием этого, но оно, тем не менее, не оказало влияния на его психологическую работу. “Если приберечь понятие «реальность» для обозначения психики, что поистине будет наилучшим вариантом, это положит конец конфликту между природой и духом как двумя  объяснительными основами. Они превратятся всего лишь в источники происхождения психических содержаний, толпящихся в моем сознании.” (CW 9, pp. 681 / “Структура и динамика психического”, стр. 396, пар. 681) Тут определённо речь идёт о снятом характере противоположностей как простых значений в новом уровне сознания. Новый уровень сознания — это тот, который является результатом (снятия) “прибережения” того уровня, на котором противоположности были взаимно эксклюзивными принципами, к тому уровню, который характеризуется понятием “психики”.
  14. Aristotle, Metaph. 1072b.
  15. Гигерих, “Логическая жизнь души”, 2 глава
  16. Юнг, “Психологические типы”, стр. 555, пар. 793. Гегель говорил нечто подобное столетием ранее: “Миф есть одно из средств воспитания, так как он является приманкой, влекущей нас заняться содержанием. … Когда понятие достигает зрелости, оно больше не нуждается в мифе.” (Гегель, Лекции по истории философии, том 2, стр. 131). И это лишь один небольшой пример близости Юнга к мысли Гегеля, несмотря на его явное отрицание оного…
  17. Memories, p. 206.
  18. Memories, pp. 102, 189.
  19. ”И, снова, как и в великой поэзии, религиозном опыте, вещих снах и видениях, архетипические образы являются каузальными факторами, и не связаны с личными склонностями пророка”, — Jung on Hosea, Letters I, p. 415, to Monsieur le Pasteur Olivier Vuille, 22 Feb. 1946.
  20. Memories, p. 206.
  21. Письмо Юнга Герберту Риду от 2 сентября 1960 года. В этом письме Юнг поднимает вопрос того, “что же такое большое сновидение”, на который он отвечает следующим образом: “это будущее и образ того нового мира, который мы пока ещё не способны понять”. (Но когда Юнг дальше говорит о том, что большое сновидение “состоит из множества малых сновидений и множества актов смирения и подчинения их советам”, то я тут не могу с ним согласиться. То, о чём он говорит, несомненно, само по себе очень важно, но оно используется не в том отношении. По моему мнению, множество малых сновидений никогда не составят одного большого Сновидения. К сожалению, Юнг тут игнорирует вопрос различия категорий. Множество малых сновидений всегда остаётся личным, даже если они нуминозны по своему характеру и архетипичны по содержанию. “Быть личными”, как бы то ни было, и есть само определение “малых сновидений”. Они никогда не будут “надличностными процессами”, “будущим и образом нового мира”.)
  22. И, как мы знаем, Гёте практически не видел снов. Подобно тому, как Юнг в свои поздние годы говорил о том, что ему более не нужно активное воображение, поскольку образы, что содержатся в его эмоциях, были прямо доступны его сознанию, так и Гёте мог бы сказать, что для него нет никакой необходимости в том, чтобы видеть сны, поскольку “бессознательное” или же имагинальное для него было сознательным, но в форме искусства (а не психологического, личного опыта).
  23. Jung, Letters 2, p. 394, to John Trinick, 15 Oct. 1957.
  24. Giegerich, “The Opposition of ‘Individual’ and ‘Collective’ — Psychology’s Basic Fault. Reflections on Today’s Magnum Opus of Soul”, Harvest 1996, vol. 4, no. 2, pp. 7-27.
  25. Подобно тому, как великие поэты, художники, учёные, политики, философы и религиозные реформаторы порой решали великие вопросы человеческого разума в соответствующих им областях. (Это утверждение не стоит прочитать как уподобление всех их великих достижений с opus magnum в том специфическом смысле, которого придерживались алхимики и Юнг).
  26. Даже можно сказать, что именно Юнг сделал свои сновидения великими, а не его сновидения или же его бессознательное сделали его великим. Это ещё более верно в отношении сновидений и видений его анализантов, которые Юнг обсуждал в своих различных работах.
  27. C. G. Jung, Memories, p. 194, курсив автора.
  28. Memories, p. 217
  29. Memories, p. 217
  30. Memories, p. 217, английский первод был изменён автором в соответствии с Erinnerungen, p. 196, курсив автора
  31. Jung, Erinnerungen, p. 199, Memories, p. 196
  32. Юнг, Психология и алхимия, параграфы 359 и 361.
  33. Именно в этом и заключается различие между алхимией и Просвещением, хотя и там, и там шла работа над разрушением имагинального. Но так как алхимия вела свою работу внутри имагинальной традиции, то это разрушение было не просто разрушением, но снятием. Prima materia сохранялась и удерживалась внутри алхимического сосуда, и “готовилась”, “дистиллировалась”, “сублимировалась” до тех пор, пока она не была бы полностью преобразована к радикально новому состоянию. Если бы opus преодоления имагинальной традиции происходил бы не внутри самой этой традиции как в закрытом сосуде, то последующая работа над ней привела бы к разрушительным последствиям, как это было в случае работы Просвещения. Но поскольку в алхимии prima materia (имагинальное) не может исчезнуть, то существует последовательная обратная связь или же возвращение opus contra naturam к его собственным результатам, вследствии чего сохраняется prima materia, хотя и понуждается к переходу на более высокий уровень вместо того, чтобы быть замещенной рационалистическими концепциями.

    Представляется интересным также и сравнение алхимии со схоластицизмом. Сейчас я лишь хочу указать на то, что последний также можно воспринимать как opus, opus воспитания разума, но происходящего не внутри сферы имагинального, и не занятого материей. Схоластическая традиция занималась непосредственно рациональным разумом и формой его мышления, что делает её близкой Просвещению (которое является дальнейшим развитием схоластицизма), но, вместе с тем, у неё не было задачи нападения на имагинальное. Она просто оставила сферу имагинального позади.

Ваш комментарий