Отрывки. Вольфганг Гигерих, Логика невроза

У невроза нет абсолютно ничего общего с богами, богинями и архетипами. Боги относятся к сфере космического, и представляют из себя комплексные структуры глубинного смысла. «Абсолют» в неврозе, напротив, фундаментально освобождён от смысла, бессмысленен, и представляет из себя лишь фактическую силу. В нём нет ничего от комплексного целого, за которым скрывается обширная паутина взаимосвязанных значений и концепций. Он, скорее, похож на некую единичность, которая, в конечном итоге, остаётся абстрактным принципом. Это не образ, и его нельзя помыслить персонифицированно. Невроз находится по ту сторону имагинального, он — за пределами семантических содержаний. Будучи современным явлением, он ограничен абстрактным и позитивистским характером, то есть только логическим, сугубо функциональным. Теории архетипов, в этом случае, следует избегать. (Если же в психотическом бреду пациентка считает себя Девой Марией, тогда, конечно же, архетипическая интерпретация будет уместна. Но это определённо не невротическая история.)

Эрик Лоран. Меланхолия — боль существования и нравственная тру­сость

Текущее состояние клиники охвачено полным демонтажем категорий невроза, психоза и перверсии и продвижению новых синдромных континуумов, реорганизованных вокруг практики назначения лекарственных препаратов. Поскольку они по-прежнему структурированы текстами Фрейда, то можно предположить, что эти категории психоаналитической клиники всё-таки приняты во внимание. Таким образом, в психоанализе дебаты о клинических проблемах разошлись между позициями, которые предлагают сохранить, изменить или отказаться от фрейдовских категорий. Степень принуждения к рецептурным лекарствам различается в соответствии с той клинической областью, о которой идет речь, поэтому и решения могут разниться.

Я хотел бы исследовать клиническую проблему меланхолии в пределах этих более общих вопросов. С психиатрической точки зрения, эта проблема находится под постоянным анализом. Без этого термина не проходят главные конференции на тему депрессии, хронической ли или же не хронической, устойчивой или неустойчивой. Чувство новизны начинает исчезать, но сами эти постоянные встречи скрепляют новую парадигму и стремятся по аналогии расширить новую перспективу в соседние клинические области.

В клинике, на стыке психиатрии и психоанализа, мы больше не находимся в моменте смены ориентиров и подходов в отношении фрейдовской перспективы. Сейчас мы находимся в состоянии нового консенсуса, который должен быть объектом обзорных публикаций. И так, я начну с того, что задействую различные факторы смещения, которые и создали этот новый гомеостаз. Потом мы можем прочитать Лакана, чтобы снова найти нить фрейдовских апорий. После того, как мы перечитаем Фрейда, то, наконец, сможем очертить программу той работы, которая позволит нам реорганизовать клиническую перспективу нашего времени фрейдовским образом. Читать далее Эрик Лоран. Меланхолия — боль существования и нравственная тру­сость

Зигмунд Фрейд. Черновик G. Меланхолия

Не датировано, согласно редакторам Anfänge он был вложен в письмо от 7 января 1895 года. Текст взят из The Complete Letters of Sigmund Freud to Wilhelm Fliess 1887-1904, Translated and Edited by Jeffrey Moussaieff Masson (The Belknap Press of Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, and London, England, 1985).

I

Мы располагаем следующими фактами:

  1. Существуют явные свидетельства наличия связи между меланхолией и [сексуальной] анестезией, что подтверждается {1} данными о том, что столь многим случаям меланхолии предшествует длительная история анестезии, {2} наблюдениями о том, что всё, что вызывает анестезию, способствует развитию меланхолии, и {3} существованием такого типа женщин, психически крайне несостоятельных, у которых страстное влечение легко превращается в меланхолию, и которые также анестетичны.
  2. Меланхолия развивается как интенсификация неврастении посредством мастурбации.
  3. Меланхолия обычно случается вместе с сильным приступом тревоги.
  4. Типичный и крайней формой меланхолии, похоже, является периодическая или циклическая наследуемая форма.

II

Для того, чтобы как-то продвинуться в работе с этим материалом, нам нужны несколько надёжных отправных позиций. Они, похоже, могут быть представлены в следующих замечаниях:

  1. Свойственным меланхолии аффектом является скорбь, то есть тоска по чему-то утраченному. И потому в меланхолии это должен быть вопрос утраты, точнее, утраты связанной с инстинктивной жизнью.
  2. Неврозом, связанным с растройством питания, наряду с меланхолией является анорексия. Известная anorexia nervosa молодых девочек, по моему мнению (основываясь на внимательных наблюдениях), — это меланхолия, в которой сексуальность не получила развития. Пациентка настаивала, что она не ест, потому что у неё нет аппетита, а не по каким-либо иным причинам. Утрата аппетита, если выразить её в сексуальных красках, это утрата либидо.

Можно начать с идеи о том, что меланхолия заключается в скорби по утрате либидо.

Ещё предстоит увидеть, объясняет ли эта формула случаи и характерные черты меланхолии, о чём мы и будем говорить на основе схематической диаграммы сексуальности.
Читать далее Зигмунд Фрейд. Черновик G. Меланхолия

Джеймс Хиллман. Среди наших идей живут Боги

К 90-ой годовщине со дня рождения Джеймса Хиллмана, представляем вам отрывок из его книги «Пересмотр психологии»

Архетипическая психология видит различные фундаментальные идеи психики выражениями тех или иных персонажей: Героя, Нимфы, Матери, Сенекса, Ребёнка, Трикстера, Амазонки, Пуэра и множества других отдельных типажей, несущих на себе имена и истории Богов. Они — это базовые метафоры. Они предоставляют нам образцы того как нам мыслить, чувствовать, и того, как нам поступать. Также они наделяют любую психическую деятельность (будь то мышление, чувства, восприятие или же память) собственной имагинальной жизнью, своей внутренней связностью, а также своими силой, настойчивостью и понятностью. Эти персонажи упорядочивают наши личности, удерживают значимыми те отрывки и фрагменты поведения, которые мы называем эмоциями, воспоминаниями, взглядами или же мотивами. Когда мы теряем из виду эти архетипические фигуры, то становимся, в некотором смысле, психологически безумными, то есть, не «учитывая» эти метафорические основы мы «сходим с ума» и оказываемся там, где все идеи буквализируются в истории, обществе, клинической психопатологии или же метафизических истинах. И потом мы пытаемся понять происходящее внутри с помощью наблюдения за внешним миром, выворачиваясь наизнанку, утрачивая как значимую интериорность жизненных событий, так и наш собственный внутренний мир.

С ослаблением и потускнением наших представлений об архетипических предпосылках наших идей, наши поступки всё чаще застревают в различных ролях. Мы оказываемся захвачены типичными проблемами, лишаясь связи с той архетипической фантазией, которую мы и отыгрываем. Даже опираясь на наилучшие моральные принципы, политические цели, или философские методы, мы, тем не менее, остаёмся психологически наивны. И даже разум, столь совершенный инструмент, лишается глубины своей проницательности, когда забывает о той божественной фигуре, которая стоит за ним.

Я уже как-то пытался раскрыть эту психологическую наивность нашей веры в будущее, нашего культа развития, зрелости и независимости, наших поисков истоков или же утраченного детства среди исторических, языковых и первобытных начал, а также и те определённо слабые рассуждения, которые способствуют продвижению этих идей, — всё это я рассматривал в связи с архетипом ребёнка («Покидая ребёнка» [Abandoning Child]). В другой своей работе я исследовал ещё одну специфическую структуру, ту архетипическую основу начного маскулинного сознания, которое я называл аполлоническим, и которое оказывается слепо к вопросам женской анатомии, теориям оплодотворения и размножения, эмбриогенеза, и истерии, на месте которых оно всегда обнаруживает женскую неполноценность, несмотря и, скорее, благодаря своему научному методу и «объективным» стремлениям («Миф анализа»). И в этом случае мы также обнаруживаем, что разум служит некой архетипической перспективе. Ещё один пример этому можно найти в работе W.K.C. Guthrie («In the beginning»), который связывает «идею прогресса» с «абсолютно персонализированной мифологической фигурой» Прометея, «Бога Предвидения». Иные примеры раскрытия мифологических фигур в различных идеях могут предоставить Stein, Miller, Mayr.

Где ещё бы мы могли находиться, кроме как в рамках тех или иных мифологических мотивов, перспектив, направляющих человеческих существ, подобных древним представленияv о том, что миром правил Олимп и даймоны, силы и различные персонифицированные принципы, которые сегодня мы называем «бессознательным», возможно, лишь по той причине, что мы сталь столь неосознанны в их отношении. Существует онтологическая необходимость в этой сцене наших поступков и нас как актёрах, которая также ограничена этими предполагаемыми идеями, которые глубинная психология называет «бессознательными проекциями» и «отыгрыванием», когда вызываемая ими слепота оказывается заметна для кого-то другого: «Разве ты не видишь, что ты сейчас делаешь?». «Разве ты не понимаешь мою точку зрения?» Но мы не можем понять, так как находимся в сетях определённых представлений, которыми мы обладаем не только из-за какого-то набора ценностей, или же ввиду культурных и социо-исторических условий. Внутри и позади этих идей, наделяя их инстинктивной убедительностью, либидинальной наполненностью восхищением и стойкостью, универсальной узнаваемостью, стоят архетипы, столь немногочисленные и повторяющиеся в течении истории, которые и формируют структуры нашего сознания с такой силой и одержимостью, что нам стоило бы называть их, как и когда-то давно, Богами.

Вольфганг Гигерих. Алхимическая работа против воображения

Отрывок из книги Вольфганга Гигериха «Логическая жизнь души»

Имагинальная психология кажется очень близкой к алхимии, которую она и считает базисом собственного подхода. Согласно её парадигме, алхимия находится по одну сторону с мифом. Но всё не так просто. И хотя алхимия несомненно пользуется имагинальным стилем мысли, сама суть алхимия скрывается в стремлении к преодолению воображения.

Юнг считал, что исторически алхимия была связующим звеном между прошлым (мифологией, гностицизмом и неоплатонизмом) и настоящим (современным состоянием души и психологией бессознательного и, особенно, собственной психологией бессознательного Юнга). Но мы видим алхимию также и связующим звеном между воображением и диалектической логикой. Читать далее Вольфганг Гигерих. Алхимическая работа против воображения

Жак-Ален Миллер. Ребёнок и объект

Перевод выступления Жак-Алена Миллера 2 июня 1996 на коллоквиуме “L’enfant, entre la femme and la mère» («Ребёнок между матерью и женщиной»). Это перевод с английского текста этого выступления из “Psychoanalytical Notebooks: The Child”, переведенного Bogdan Wolf.

Название этого коллоквиума, “Ребёнок между матерью и женщиной”, заверяется IV Семинаром Лакана, столь выделяющимся своим неподходящим названием из серии его семинаров. Собственно, это единственный семинар, в котором Лакан занимается концепцией объектных отношений, формально им не признанной и позаимствованной из ряда доктрин учеников Фрейда, концепцией, которая может быть охарактеризовано как пост-фрейдистская вульгата. 1

Название коллоквиума затрагивает саму суть работы Лакана на том Семинаре — вопрос о том, что в психоанализе объект обретает своё место лишь в связи с функцией кастрации. Это его измерение так и осталось незамеченным для пост-фрейдистской вульгаты, например, в регистре отношений матери и ребёнка.

Три скандирования

На том Семинаре работа Лакана в отношении того, что объект может найти своё место лишь будучи связанным с функцией кастрации, представлялась в три скандирования.

Во-первых, в случае женской гомосексуальности, когда в ожидании отцовского дара детского объекта как заместителя фаллической нехватки, последствия аффекта обмана доходят до превращения женщины в выбранный субъектом объект, служащий тому, чтобы научить отца чему-то в отношении любви.

Во-вторых, в случае мужской перверсии, когда объект-фетиш представляется как изображенный на экране, скрывая фаллос, которого женщина лишена.

И, в третьих, это случай детской фобии, который был продемонстрирован Фрейдом на примере маленького Ганса.

Первые два примера: замещение фаллоса ребёнком, о котором Фрейд говорил в контексте психогенеза женской гомосексуальности, и идентификация ребёнка мужского пола с воображаемым образом женского желания, — сходятся вместе в третьем.

Урок IV Семинара касается не только функции отца, которая остаётся незаметной, когда вы загипнотизированы дуальными взаимоотношениями матери и ребёнка, создающими впечатление, что мать и ребёнок находятся внутри своего отдельного мира. Несомненно тот эффект, который отец оказывает на желание матери, оказывается необходим для того, чтобы субъект обладал нормализованным доступом к своей сексуальности, но чтобы матери быть “достаточно хорошей” матерью, пользуясь выражением Винникота, ей не достаточно быть лишь носителем Имени-Отца. Что необходимо в её случае, так это чтобы ребёнок не восполнял собой ту нехватку, которая поддерживает её желание. Читать далее Жак-Ален Миллер. Ребёнок и объект

Примечания:

  1. Общепризнанный перевод учения (с) Wiki

Зигмунд Фрейд. Письмо Флиссу №52

В последней части 11 главы семинара "Психозы" Лакан много говорит о 52 письме Флиссу. Ввиду того, что на русском языке можно найти лишь несколько отрывков первых абзацев этого письма (в статье Деррида "Фрейд и сцена письма", которые были нами "оприходованы" тут), чтобы детальней разобраться с этой главой мы решили перевести, хоть и с английского текста, это письмо, поскольку в нём можно заметить не только раннюю работу мысли Фрейда в отношении психического аппарата и памяти, но также и первые его упоминания такого явления как перверсия, а также наметки того, о чём он будет говорить в его известной статье "Ребёнка бьют", в статье о чудо-блокноте, и, собственно, то, что, по метким слова Лакана, "одушевляет всё течение мысли Фрейда" (Лакан, Семинар III, стр. 205). Также благодаря тому, что мы нашли неотредактированый вариант этого письма вы можете ознакомиться в нём и с попытками Фрейда связать свою теорию и идеи Флисса (в книге The Origins of Psychoanalysis: Letters to Wilhelm Fliess, Drafts and Notes, 1886-1902 в редактуре Мари Бонапарт, Анны Фрейд и Эрнста Криса, которым мы пользовались в том числе [кроме материалов по ссылке ранее], как это так и некоторые другие письма с подобными моментами были отредактированы и лишены этих странных изворотов мысли).

Надеемся, этот текст окажется полезным тем, кто сейчас читает третий семинар Лакана, а также пробудит интерес к этой слабо представленной сфере писем Фрейда.

Дорогой Вильгельм,

Сегодня, в кои-то веки, благодаря тому, что я смог полностью насладиться как своей работой, так и доходом от неё, достаточным для моего благосостояния (10 часов и 100 флоринов), я чувствую себя смертельно уставшим, хотя и ментально бодрым. Но я постараюсь представить тебе краткое описание моих последних размышлений.

Ты знаешь, что я разрабатываю гипотезу, согласно которой наш психический аппарат образовался за счет взаимоналожения различных слоев (Aufeinanderschichtung), иными словами, наличный материал, образованный мнемическими следами (Erinnerungsspuren, следами памяти), время от времени, в зависимости от вновь возникающих отношений, подвергается перестройке (Umordnung) и перезаписи (Umschrift) 1. Таким образом, принципиальная новизна моей теории заключается в утверждении, что память наличествует не просто один-единственный раз, но предполагает повторения, что она записывается, фиксируется (niederlegt) с помощью различных знаков. Я ранее уже выдвигал гипотезу о подобного рода перестройке (в “Афазии”), но в отношении проводящих путей нервной системы от периферии (тела к коре головного мозга) 2. Каково же число таких записей, я не знаю. По крайней мере, их три, а может быть, и больше. Я это изобразил в следующей схеме, в которой предполагается, что индивидуальные записи разделяются (причём не обязательно топологически) в зависимости от их нейронных носителей. Это допущение не является необходимым, но оно является наиболее разумным и предварительно допустимым.

Схема систем записи у Фрейда Схема систем записи Читать далее Зигмунд Фрейд. Письмо Флиссу №52

Примечания:

  1. Этот отрывок представляется переходным моментом в мыслях Фрейда о психическом аппарате, представленными в “Наброске проекта научной психологии”, и теми его идеями, что были описаны в 4-ой главе “Толкования сновидений”. Позже Фрейд вернётся к этим идеям в его работе “По ту сторону принципа удовольствия” и в “Заметке о чудо-блокноте”, в последней он объединит свои ранние и поздние теории: “Вспомогательные аппараты, изобретенные нами для улучшения или усиления функций органов наших чувств, все построены аналогично самому органу чувства или части его (очки, фотографическая камера, слуховая трубка и т. д.). В сравнении с этим вспомогательные приспособления для нашей памяти кажутся особенно недостаточными, так как наш душевный аппарат производит то, что они не могут произвести; он способен в неограниченных размерах к все новым и новым восприятиям и создает вместе с тем длительные — хотя и не совсем неизменяющиеся — следы воспоминаний. Уже в «Толковании сновидений» (1900) я высказал предположение, что эта необыкновенная способность распределена между двумя различными системами (органами душевного аппарата). Мы обладаем системой В—Сз (восприятие-сознание), которая предназначена для восприятий, но не сохраняет длительного следа от них, так что в отношении нового восприятия она может быть приравнена к неисписанному еще листу бумаги. Длительные следы воспринятых возбуждений остаются в расположенной глубже «системе воспоминания». Впоследствии («По ту сторону принципа удовольствия») я присовокупил к этому положению замечание, что необъяснимый феномен сознания возникает в системе восприятия на месте длительных следов.”
  2. Это одно их тех редких высказываний Фрейда, в которых он сам указывает на подобие его идей в Zur Auffassung der Aphasien (1891) и его более поздними работами.

Джеймс Хиллман. О терапевтической ценности алхимического языка

Это текст речи, произнесенной в 1977 году на Седьмом Всемирном Конгрессе Аналитической Психологии в Риме. Впервые был опубликован в Methods of Treatment in Analytical Psychology, ed. I.F. Baker (Fellbach: Adolf Bonz Verlag, 1980), 118-26. Текст взят из Alchemical Psychology: Uniform Edition of the Writings of James Hillman, Vol. 5 (Spring Publications), но также он доступен по этой ссылке на сайте pacifica.edu. Готовится к публикации в Альманахе «Новая Весна» №12 2016 г.

Для аналитической психологии алхимическая работа Юнга обладает двойной ценностью. Я же собираюсь говорить о третьей стороне её ценности.

Одна из сторон её ценноcти была прекрасно продемонстрирована Дэвидом Холтом в его лекции “Юнг и Маркс” 1, в которой Холт говорил о том, что Юнг считал алхимию теоретическим и практическим основанием его собственной работы и что большую часть своей зрелой жизни он посвятил разработке, по его словам, “алхимической основы глубинной психологии” 2, собственно, опуса психологической трансформации. Холт подчеркивает, что для того, чтобы обрести верное представление о всём проекте Юнга, необходимо обратиться к алхимии. Алхимия нам нужна для того, чтобы понять нашу теорию.

Другая же была ясно представлена в книге Роберта Гриннела “Алхимия в современной женщине” 3, в которой Гриннел указывает на бесспорное сходство между психическими процессами современной итальянской пациентки и теми процессами, которые имеют место в алхимическом опусе. Там, где Холт говорит об алхимической теории как основе, Гриннел говорит об алхимической феноменологии как практике. У Гриннела мы находим преемственность или архетипичность алхимических тем в описанном им случае. И, таким образом, чтобы работать с психикой на её наиболее фундаментальных уровнях, нам необходимо воображать её подобно тому, как это делали алхимики, поскольку и они, и мы имеем дело со схожими процессами, репрезентирующими себя в похожей образности. Алхимия нам нужна для того, чтобы понимать своих пациентов.

Я же буду говорить о ещё одном важном и ценном аспекте алхимии в нашей практике, который имеет отношение к языку. Вкратце, я буду говорить о том, что, несмотря на общую теорию алхимической трансформации и даже несмотря на определенное сходство алхимической образности и процесса индивидуации, в юнгианской терапии именно алхимический язык, вероятно, обладает наибольшей ценностью. Алхимический язык — это режим терапии, сам по себе являющийся целительным. Читать далее Джеймс Хиллман. О терапевтической ценности алхимического языка

Примечания:

  1. D. Holt, “Jung and Marx: Alchemy, Christianity, and the Work Against Nature” (lecture given at the Royal Society of Medicine, London, 21 November 1974, under the auspices of the Analytical Psychology Club, London), http://davidholtonline.com/article/jung-and-marx-alchemy-christianity-and-the-work-against-nature/.
  2. ”Встреча  с  алхимией в этом смысле была решающей,  только  благодаря  ей  я  получил  недостающие  мне  исторические основания.” Карл Юнг, Сновидения, воспоминания, размышления, глава “Происхождение моих сочинений”
  3. Alchemy in a Modern Woman: A Study in the Contrasexual Archetype (Zurich: Spring Publications, 1973). See also his “Alchemy and Analytical Psychology,” in Methods of Treatment in Analytical Psychology, ed. I. F. Baker (Fellbach-Oeffingen: Adolf Bonz Verlag, 1980).

Карл Юнг. Два письма к Иоланде Якоби

Два письма к Иоланде Якоби, в которых Юнг писал о некоторых «словах», которыми он пользовался для описания своих идей.

Письмо от 15 апреля 1948 года 

Текст взят с блога carljungdepthpsychology.wordpress.com

Я понимаю, о чем говорил Фордхэм, но это никоим образом не совпадает с моим пониманием объективной психики. Подобным образом мы говорим об “объективном мире”, не подразумевая при этом того осознаваемого нами объективного мира. Не существует такого объекта, который мы могли бы познать полностью. Тоже относится и к коллективному бессознательному, оно может быть познано лишь частично, и именно в этой мере оно и становится сознаваемым объектом. Несмотря на то, что оно не перестаёт быть бессознательным, тем не менее оно может быть познано. Оно проявляется именно так, как и вещественный мир, который частично познаваем, а частично — нет, неведомо также как и объективное реальное, как то, что мне известно. Понятие “объективная психика” было выбрано мною в противовес “субъективной психике”, которая совпадает с сознанием, что в отношении объективной психики не всегда справедливо.

Я хотел поставить вас в известность в отношении моей позиции, так чтобы вы могли воспользоваться моим определением, если вам это понадобится.

С дружеским приветствием,

Искренне ваш Карл Густав Юнг. Читать далее Карл Юнг. Два письма к Иоланде Якоби

Эрик Лоран. Два пола и Другое jouissance

Текст взят из журнала Lacanian Ink 40 «the body». Изображение — Марина Абрамович и Улай, перформанс ААА-ААА, 1977 год.

Эта полемика о сопоставимости мужских и женских желаний началась с того момента, как феминизм сшил социальную ткань современных индустриальных сообществ. Идентичны ли они и подобны, или же своеобразны и различны? И если это так, то насколько далеко можно зайти в отстаивании этого права на различие? Неужели столкновение неизбежно? И если имеет место некоторая отличительность, то является ли она препятствиям в этом поиске равноправия? Разве у этой борьбы за власть есть какое-то иное решение или же иной смысл отличный от отношений между противоборствующими силами?

Женщины просят избавить их от мужских бредовых идей о Другом поле, его блеске и загадочности. Они предпочитают сами говорить об этом, а также предпочитают считать самих себя скорее вторым, а не Другим полом. Разве мужчины не полностью сконцентрированы на собственном поле и патриархальной власти познания всего об эволюции мира? Разве факт того, что сегодня эта власть разделяется с женщинами во всём, не приводит к более высоким ставкам, к радикальному выбору между разделением и горизонтом ожидаемой комплиментарности? Что можно сформулировать как “женщина — это будущее мужчины”, или даже как “Одно — это Другой” (The One is the Other). Что психоанализ может добавить к этому? Психоанализ просто утверждает, что будучи отделенными от Другого jouissance мужчина и женщина находятся по одну сторону. Они разделяют лишь один вид jouissance — фаллический jouissance. В отношении же Другого у каждого из них свой путь, что, в свою очередь, неизбежно превращает их в два различных вида, что и представляется препятствием для культурального измерения полного сокрытия сексуации гендером. Читать далее Эрик Лоран. Два пола и Другое jouissance